Beyond the Track

Всё рухнуло не сразу. Рушилось постепенно, как дом, из которого выбивают несущие стены — сначала одну, потом вторую. А потом всё остальное. Мать заболела через два месяца после той самой гонки на BMW. Се Лянь тогда ещё не знал, что это была его последняя большая победа. Врачи говорили осторожно, с этими их профессиональными полуулыбками: «Лечение есть, но оно дорогое. Очень дорогое». Отец не обсуждал с ним детали. Сказал только: «Занимайся гонками. Я разберусь». Се Лянь пытался верить. Он продал Aprilia — ту самую, трековую, на которой гонял в дождь и выиграл. Продал BMW — белый с золотыми крыльями, свой последний трофей. Оставил только Ducati. Мать настояла, когда он пришёл к ней в больницу в очередной раз. Она лежала под капельницей, бледная, почти прозрачная, но голос был твёрдый: «Это твоя душа. Душу не продают». Он держался за этот байк, как за спасательный круг. Гонял по ночам, выигрывал призовые, отдавал всё отцу. Но денег всё равно не хватало. Кредиты росли, как снежный ком. Отец продал бизнес — тот самый, который строил пятнадцать лет. Потом — дом, в котором Се Лянь вырос. Потом — всё, что можно было продать. Мать умерла в четверг. Се Лянь был на гонке, когда это случилось. Он стоял на подиуме, держал кубок за второе место, и тут зазвонил телефон. Он не хотел отвечать — не перед камерами. Но телефон звонил и звонил, и оператор уже косился, и тогда он отошёл в сторону и нажал «принять». Отец говорил сдавленным, чужим голосом. Се Лянь не запомнил слов. Только смысл. Мать умерла. Сегодня. Час назад. Во сне. Он не плакал. Просто сел на асфальт, прямо в гоночном костюме, и сидел, пока не стемнело. Кто-то из организаторов пытался его поднять — он не реагировал. Потом приехал Вэй Усянь и молча увёз его домой. После похорон отец сломался. Не сразу — сначала он держался. Пытался разобраться с долгами, отвечал на звонки кредиторов, что-то продавал, что-то закладывал. Но с каждым днём его становилось всё меньше. Он перестал выходить из кабинета. Перестал есть. Перестал говорить. Се Лянь пытался до него достучаться. Приносил еду, которую отец не трогал. Говорил что-то, что отец не слышал. Однажды он пришёл, чтобы отдать очередную сумму, которую выиграл на подпольных заездах, — постучал в дверь, не дождался ответа, толкнул. Отец висел под потолком. Верёвка, крюк, старый стул, отброшенный в угол. Се Лянь не закричал. Он просто стоял и смотрел. Минуту. Две. Пять. Потом вышел в коридор, достал телефон и набрал скорую. Назвал адрес. Сказал: «Мой отец повесился». Голос был спокойный, почти чужой. Потом полиция, вопросы, протокол. Ритуальная служба — та же, что и месяц назад. Он знал их по именам. Его помнили. «Сын господина Се», — сказал кто-то, и Се Лянь чуть не рассмеялся. Он уже никто. Он продал Ducati через три дня после вторых похорон. Нужно было платить за долги отца — банки не ждали, коллекторы звонили каждый день. Бело-золотой байк увозили в фургоне, а он стоял на обочине и смотрел ему вслед. Не плакал. Уже не мог. Просто смотрел, пока фургон не скрылся за поворотом. На следующий день он съехал из квартиры — за неуплату. Вещей было немного: рюкзак с одеждой, пара книг, фотография матери в рамке. Всё остальное осталось в квартире. Ему было всё равно. Он спал в гараже у Цзян Чэна, пока тот не узнал и не заставил перебраться к Вэй Усяню. Но там он тоже долго не продержался — не хотел быть обузой. Снял каморку на окраине города с ржавыми трубами и плесенью в углах. Там было холодно, темно и всё время пахло сыростью. Но зато дёшево. Он нашёл работу — грузчиком на складе. Денег платили копейки, но на еду хватало. Долги он выплачивал по частям, мизерными суммами, которые банки принимали со скрипом. Коллекторы звонили каждый день. Он перестал отвечать. Он ни с кем не общался. Не отвечал Вэй Усяню, который писал ему голосовые сообщения по десять раз на дню. Не отвечал Цзян Чэну, который звонил раз в неделю и молчал в трубку, не зная, что сказать. Не отвечал Вэнь Нину, который присылал сообщения с одним и тем же текстом: «Ваше Высочество, пожалуйста, ответьте, я волнуюсь». Он просто исчез. Выпал из жизни, как выпадают из гнезда птенцы, которые не научились летать. --- Месяца через два закончились деньги на складе — владелец объявил о сокращении, и Се Лянь оказался на улице. Ночевал в подворотнях, в круглосуточных забегаловках, где можно было просидеть пару часов за чашкой самого дешёвого чая. Иногда ему казалось, что это конец. Что дальше ничего нет — только эта бесконечная серая полоса, и он где-то в самом её низу, придавленный бетонной плитой. А потом появился Бай Усян. Он пришёл, когда Се Лянь сидел на ступеньках у закрытого магазина. Было холодно, моросил дождь. Се Лянь дрожал в своей тонкой куртке. Бай Усян остановился перед ним — в дорогом пальто, с зонтом, в начищенных туфлях. Посмотрел сверху вниз. — Сяньлэ. Се Лянь поднял голову. Свет уличного фонаря бил в глаза, и лицо Бай Усяна казалось размытым, нереальным. — Ты паршиво выглядишь. — Знаю. Бай Усян помолчал. Потом протянул ему руку: — Пойдём. У меня есть работа. — Я не боец. — А кто ты? — В его голосе не было издёвки. Только спокойный, трезвый интерес. — Гонщик без байка. Сын без родителей. Должник без денег. Кто ты сейчас? Се Лянь не ответил. Ему нечего было ответить. — Я даю тебе шанс. Не из жалости — ты мне не друг. Просто ты ещё можешь быть полезен. А я могу помочь. Взаимовыгодно. Се Лянь посмотрел на его ладонь — холёную, с дорогими часами на запястье. Потом перевёл взгляд на свои руки — грязные, дрожащие от холода. Он взялся за эту руку. И поднялся. --- Бойцовский клуб находился в подвале старого торгового центра. Его организовали какие-то мутные люди, которых Се Лянь никогда не видел в лицо. Вход был через ржавую дверь с надписью «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН», но посторонних там было больше, чем кого-либо ещё. Внутри — бетонные стены, тусклый свет, запах пота и крови. Импровизированный ринг: грязный мат, верёвки вместо канатов. Толпа орала, делала ставки, требовала крови. Контингент был самый разный: бывшие боксёры, спившиеся мастера единоборств, уличные драчуны, которым некуда было девать агрессию. И просто отчаявшиеся люди, которым нужны были деньги. Се Лянь относился к последним. Его первый бой был против здорового мужика лет сорока, бывшего боксёра, который весил килограмм на двадцать больше. Бай Усян сказал: «Не бойся. Он старый и медленный». Се Лянь не боялся. После всего, что случилось, он вообще перестал чувствовать страх. Он проиграл тот бой. Его избили до полусмерти, сломали ребро, разбили лицо в кровь. Но он поднялся. И вышел на следующий. И ещё на один. И ещё. Через месяц он перестал проигрывать. Бай Усян был доволен. — Ты молодец, Сяньлэ. Я знал, что в тебе есть потенциал. Потом появились таблетки. Бай Усян сказал, что это для выносливости. Что все бойцы их принимают. Что без них долго не продержаться. Се Лянь взял упаковку и спрятал в карман. Ему было всё равно. Таблетки помогали. Он стал быстрее. Злее. Перестал чувствовать боль. Зарабатывал больше — бои становились жёстче, ставки выше. Он больше не был тем мальчиком, который боялся ударов. Он сам стал ударом. А потом появился порошок. Бай Усян сказал, что это для настроения. Что после тяжёлого боя нужно расслабляться. Се Лянь не спрашивал, что это. Просто взял и попробовал. А потом ещё. И ещё. Он не помнил, когда именно перестал контролировать этот процесс. Дни сливались в одну бесконечную серую полосу: утром — тренировка, вечером — бой, ночью — доза. Он почти не спал. Почти не ел. Существовал на каком-то автопилоте, где были только ринг, боль и короткие моменты кайфа, когда всё становилось неважно. --- Порезы начались позже. Он не помнил, как сделал это в первый раз. Просто однажды ночью сидел в своей каморке, смотрел на осколок разбитого стакана, и что-то в голове щёлкнуло. Он провёл лезвием по запястью — не глубоко, просто чтобы попробовать. Кровь потекла тонкой струйкой, и вместе с ней, казалось, вытекала вся та тёмная, липкая дрянь, что скопилась внутри. Это помогало. Не так, как наркотики — те просто отключали мозг. А это давало контроль. Он сам решал, когда и как сильно. Сам управлял своей болью. Хотя бы этим. Он прятал порезы под напульсниками. Никто не знал. Бай Усян, если и замечал, не говорил. Остальным было плевать. А потом случилась та ночь. Бай Усян пришёл к нему под утро. Пьяный. Злой. Он проиграл крупную сумму на подпольных ставках и искал, на ком сорваться. Се Лянь был ближайшей мишенью. Он спал, когда дверь распахнулась и ударилась о стену. Не успел ничего понять — Бай Усян уже схватил его за горло и прижал к стене. — Ты, — прошипел он, и от него разило перегаром так, что Се Ляня затошнило. — Ты хоть понимаешь, сколько я на тебя потратил? А ты даже не можешь выиграть грёбаный бой! Се Лянь не отвечал. Он не мог дышать. Пальцы Бай Усяна сжимались всё сильнее. В глазах темнело. — Ты никто, — шептал Бай Усян, приблизив лицо почти вплотную. — Ты никто без меня. Пустое место. Мусор. Ты подохнешь здесь, в этой вонючей дыре, и никто даже не вспомнит, как тебя звали. Он разжал пальцы так же резко, как и сжал. Се Лянь рухнул на пол, хватая ртом воздух. Бай Усян постоял над ним ещё секунду, потом развернулся и вышел, хлопнув дверью. Шрам на шее остался навсегда. Се Лянь потом прятал его под высоким воротником — привычка, которая стала второй кожей. Он и сейчас так делал. Даже в жару. Даже когда не надо было. Через неделю он попытался повеситься. Это не было спонтанным решением. Он думал об этом давно. Ещё с тех пор, как нашёл отца. Крюк в потолке его каморки был старый, ржавый, но крепкий — он специально проверил. Верёвку купил в хозяйственном магазине за углом. Продавец спросил: «Для белья?» — «Для белья», — соврал Се Лянь. Он вернулся домой. Привязал верёвку. Проверил — выдержит. Встал на табуретку. Накинул петлю. Закрыл глаза. И в этот момент в дверь постучали. Он не хотел открывать. Но стук продолжался — настойчивый, громкий, с каким-то отчаянием. А потом женский голос — соседка из квартиры снизу, пожилая госпожа Чжан, — прокричала: «Молодой человек! У вас трубу прорвало, меня заливает! Откройте!» Се Лянь замер. Табуретка под ним скрипнула. — Откройте, я знаю, что вы там! Он не знал, почему сделал это. Может быть, просто не хотел, чтобы соседку залило. Может быть, что-то ещё. Он снял петлю, слез с табуретки и открыл дверь. Госпожа Чжан ворвалась в квартиру, оглядела его — верёвка всё ещё висела на крюке — и замерла. — О господи, — сказала она. И вызвала скорую. Его спасли. Потом была больница. Реабилитационный центр. Долгие месяцы терапии — групповая, индивидуальная, медикаментозная. Он почти не говорил. Почти не ел. Почти не спал. Но он был жив. Почему-то. В центре он познакомился с Циньсюанем. Тот пришёл волонтёром — яркий, болтливый, абсолютно невыносимый. Садился рядом и говорил без остановки: про погоду, про универ, про косплей, про то, как он завёл блог и теперь у него целых триста подписчиков, «представляешь, триста!». Он не спрашивал, почему Се Лянь здесь. Он вообще не задавал вопросов. Просто был рядом. — Ты слишком мрачный, — сказал он однажды. — Тебе надо в люди. Давай, вставай. И Се Лянь, сам не зная почему, встал. После выписки Циньсюань поселил его у себя. Помог поступить на архитектурный — Се Лянь с детства любил рисовать и строить, и это было единственное, что не ушло с его прошлой жизнью. Помог найти подработку. Не лез в душу. С тех пор прошло почти три года. Шрамы остались. Привычка прятать их — тоже. Воспоминания — никуда не делись. Он всё ещё просыпался по ночам от кошмаров. Всё ещё вздрагивал, когда кто-то прикасался к его шее. Всё ещё носил высокий воротник даже в самую жаркую погоду. Но он жил. Тихо, незаметно, стараясь не привлекать внимания. Пока в общагу не заехала рок-группа Ashen Bloom.