Haebang

Чан и Чонин спускаются вниз на обед — но перед этим Чонин одевает Чана из своего гардероба, перебирая эксцентричные вещи высокой моды, которые Чан почти сразу отбрасывает, пытаясь найти баланс между их совершенно разными стилями. — Ты правда, вот прямо на сто процентов уверен? — с сомнением спрашивает Чан, протягивая ему вещь. Это простая чёрная футболка — казалось бы, ничего особенного… если бы не полностью срезанные рукава, оставляющие широкие проймы. Чан не испытывает неуверенности из-за своих рук — всё-таки он тренируется пять раз в неделю, — но он не привык выставлять их напоказ. К тому же, под определённым углом (или с «неудачного», как думает Чан) внимательный взгляд мог бы разглядеть куда больше, чем ему хотелось бы. — Чан, надень её, — говорит Чонин у него за спиной, — Если тебе не понравится, мы подберём что-нибудь другое, но, по-моему, тебе зайдёт. Чану, конечно, хочется возразить — он обычно не любит открывать кожу, — но на нём уже брюки, которые выбрал Чонин. Дерзкая кожаная модель с кучей молний; Чан застегнул каждую из них до конца, будто пытаясь скрыть любые намёки на открытость. Ему нравится, как они сидят на его ногах, когда он смотрит в зеркало в полный рост, но всё равно он чувствует себя немного глупо — словно ребёнок, играющий в переодевания. Чонин подходит сзади, поворачивает Чана и мягко, но уверенно кладёт руку ему на локоть. — Ты великолепен, ты же знаешь, — говорит он и, слегка наклонившись, целует Чана в губы. Чану кажется немного странным, что Чонин выше его. Он сам не понимает, почему его это задевает. — Ты мог бы стать моделью, если бы захотел. Или айдолом. Или кем угодно. — Спасибо, — смущённо смеётся Чан, — Наверное, я веду себя довольно глупо. — Нет, вовсе нет, — качает головой Чонин. — Ты не переходишь какую-то границу… ты выходишь за пределы того, чего раньше никогда не делал. И это важно. — Как это может быть так важно? — недоверчиво спрашивает Чан, — Я буквально потерял девственность сегодня. Ну… или, точнее, вчера, наверное. — Это совсем другое, — спокойно замечает Чонин, — То, чем ты поделился со мной и с Феликсом, — это личное, между людьми. А это, — он указывает на свой гардероб, — касается того, как ты выглядишь в глазах других. Он делает паузу и добавляет: — И, честно говоря, это даже серьёзнее. — Ладно, — с сомнением отвечает Чан. Слова Чонина заставляют его задуматься глубже, почти философски — о себе и своей идентичности. Может, ему стоило больше выражать себя через одежду все эти годы? Закрывает ли он какие-то двери в личной или профессиональной жизни тем, как он одевается? Неужели он и правда просто ходячая рубашка поло? — Без давления! — с улыбкой говорит Чонин, похлопывая Чана по обнажённому плечу. Чан тяжело вздыхает и стягивает с себя рубашку. Но стоит ему попытаться повернуться к зеркалу, как Чонин перехватывает его, останавливая на месте. — Нет! — кричит Чонин, отчего Чан морщится, — Не смотри, пока я не закончу свой шедевр. Чан терпеливо стоит, пока Чонин творит свою магию, украшая его кожаными и серебряными аксессуарами с заклёпками. Он носится по комнате, хватая ремни, кольца, цепочки и плетёный кожаный браслет, который, кстати, Чану очень нравится. Наконец, он исчезает в ванной и возвращается с толстым тёмным карандашом. — Это макияж? — спрашивает Чан, слегка насторожившись. Чонин делает паузу, прежде чем медленно ответить. — …Нет, — говорит он. — Закрой глаза. Чан слишком ошеломлён этой очевидной ложью, чтобы что-то возразить. Его глаза сами собой закрываются, и Чонин тут же пользуется моментом. Он стремительно наклоняется к нему, одной рукой крепко удерживая за затылок. — Не сопротивляйся! — восклицает он, проводя карандашом сначала по одному веку Чана, потом по другому. Чан расслабляется в его хватке, улыбаясь всей этой нелепости. — Что ты делаешь? — спрашивает он сквозь смех, почти уверенный, что Чонин просто рисует у него на лице, как школьник у спящего одноклассника. — Просто доверься мне, — говорит Чонин, — И не открывай глаза. Он проводит большими пальцами по векам Чана, грубо растушёвывая макияж. Потом запускает пальцы в его волосы, растрёпывая их. За закрытыми веками Чан уже представляет, как выглядит — будто только что ввязался в драку… или, может быть, как какой-нибудь енот. Когда Чонин наконец разрешает открыть глаза и повернуться, Чан не может ждать ни секунды. Он резко разворачивается — и почти не узнаёт себя. — Чёрт, — выдыхает он, моргая, разглядывая своё отражение, — Ты реально знаешь, что делаешь, да? — Да, — тихо отвечает Чонин, глядя на него через зеркало, и в его взгляде читается неподдельное восхищение. И, если судить по реакции самого Чана, он действительно выглядит потрясающе. Ничего общего ни с жертвой драки, ни с растрёпанным зверьком — наоборот, он выглядит лучше, чем когда-либо. Макияж тонкий, но выверенный: дымчатые серебристо-серые тени подчёркивают глаза, делая взгляд глубже и мягче. Волосы растрёпаны сильнее, чем раньше, но это неожиданно гармонирует с чёрной тканью и холодным блеском серебряных деталей, украшающих его образ. Наряд — настоящее чудо. Глядя на него на вешалке, Чан мог бы решить, что это «слишком круто» для него, но почему-то, вместо того чтобы неловко висеть на нём, одежда словно сама наделяет его этой самой «крутостью». Он снова задерживается перед зеркалом, ловя собственный уверенный взгляд, проводит рукой по волосам, невольно принимая чуть более уверенную позу. Майка без рукавов подчёркивает силу его рук, и ему даже почти хочется напрячь мышцы, просто чтобы посмотреть, как это будет выглядеть. — Так ты наденешь это сегодня? — с надеждой спрашивает Чонин. — Надену, — отвечает Чан, собираясь с духом. Выставлять себя так напоказ всё ещё немного страшно, но, наверное, нет лучшего места для этого, чем здесь, в Хэбане. Они спускаются вниз как раз к обеду. Когда Чан доходит до конца лестницы и заворачивает на кухню, раздаётся громкий свист. — Чёрт возьми! — это Джисон, сидящий на одном из стульев у кухонной стойки. Он разворачивается к Чонину и Чану, а Минхо, стоящий у плиты, выглядывает из-за его плеча, — Ты просто огонь! — Спасибо, — шутливо отвечает Чонин, делая театральный реверанс. Чан только рад, что внимание переключилось не на него — у него уже горят уши от смущения. К счастью, в комнате лишь Джисон и Минхо. Он не уверен, что выдержал бы, если бы вся компания одновременно начала его разглядывать. — Да не ты, придурок, — с улыбкой поправляет Джисон. Чонин хватается за грудь, будто его ранили, изображая драматичное разочарование, и Джисон быстро добавляет, — Ты, как всегда, выглядишь отлично. Но я вообще-то про Чана. — А… спасибо, — с запозданием говорит Чан, опуская взгляд и неловко проводя рукой по затылку, — Хотя это Чонин меня так одел. — Отличная работа, Йенни! — искренне улыбается Джисон. — Молодец, Чонин, — добавляет Минхо, снимая сковороду с огня. Он поворачивается, откидывается на столешницу и скрещивает руки. На его губах мелькает едва заметная улыбка, и Чонин явно довольствуется этим вниманием, — Чан, ты отлично выглядишь, — говорит Минхо. И почему-то именно от него — всегда такого спокойного и сдержанного — этот комплимент попадает прямо в цель, будто стрела. — Спасибо, — искренне отвечает Чан, делая неловкий, почти формальный поклон. Он тут же выпрямляется, осознавая, как странно это выглядело, — Извини, это было… немного официально. — Нет, всё нормально, — Минхо смотрит на него с лёгким удивлением, — Я ценю твою вежливость. Чан кивает, опуская взгляд на сцепленные руки, и не может сдержать тихой, неловкой улыбки. В этот момент на кухню заходят Феликс и Сынмин — шум, очевидно, привлёк их. Они появляются, держась за руки, и Чан на мгновение замирает, не до конца понимая, почему это его удивляет: между ними здесь вообще всё кажется удивительно близким и естественным. Они расцепляются почти неохотно, пальцы задерживаются друг за друга ещё на секунду, прежде чем отпустить. Феликс сразу идёт к Минхо у плиты, а Сынмин подходит к Чану. — Привет, Чан, — говорит Сынмин. Сегодня на нём рубашка на пуговицах, брюки и очаровательный сиреневый жилет, — Ты отлично выглядишь. — Да, ты просто потрясающий, — добавляет Феликс, взглядом скользя по Чану и задерживаясь на прорезях его одежды. На секунду он выглядит почти хищно — пока не улыбается, показывая свои милые острые клыки. И вдруг снова становится больше похож на котёнка, чем на кого-то опасного. — Спасибо… — Чан выдыхает с лёгкой улыбкой. Похоже, запас вариантов «спасибо» у него на сегодня почти исчерпан, но он, честно говоря, не против. — Пожалуйста, — говорит Сынмин, а затем поворачивается к Минхо, — Еда готова? — Почти, — отвечает Минхо. — Джисони… — Уже иду, хён! — отзывается Джисон, сползая со стула и устремляясь к ящикам за приборами. Он не смотрит на Минхо, но Чан смотрит — и замечает на лице Минхо такую мягкую, почти незаметную улыбку, что чувствует себя лишним и быстро отводит взгляд. Так он случайно встречается глазами с Сынмином. Тот наклоняется ближе и тихо говорит: — Они всегда такие. Минхо выглядит холодным, но иногда мне кажется, что он так влюблён, что ему самому больно. — В Джисона? — тихо уточняет Чан. — Ну да, — говорит Сынмин, — Со всеми, но особенно с Джисоном. Они из похожих семей и познакомились в очень тяжёлые периоды жизни, поэтому у них особая связь. — Со всеми? — повторяет Чан, зацепившись за это, — Простите, но вы… все… — Да, — прямо отвечает Сынмин. Он смотрит на Минхо и Феликса, которые раскладывают еду у плиты, отгоняя руки Чонина каждый раз, когда тот пытается что-то стащить. — Мы все любим друг друга, почти всеми возможными способами. Мы друг для друга друзья, семья, партнёры… всё, на самом деле. Конечно, у нас есть друзья вне группы, и у некоторых есть родственники, но здесь есть всё, что нам нужно. Он пожимает плечами, будто в этом нет ничего необычного. Чан не знает, что ответить. Он и так почти был уверен, что между ними всеми есть какая-то связь, но услышать это прямо — это совсем другое. То, как Сынмин это формулирует — дружба, семья и любовь одновременно — бьёт его в грудь чем-то странным: завистью, ревностью или чем-то ещё, чему он не может дать имя. Он просто стоит, чувствуя странную тяжесть в груди. — Извини, — говорит Сынмин через мгновение,— Тебя это беспокоит? Я понимаю, что полиамория для некоторых… — Нет! — быстро перебивает Чан, — Нет. Это не… не проблема, — он не уточняет дальше, потому что сам не уверен, что именно почувствовал. — Обед готов! — объявляет Феликс, и разговор плавно возвращается ко всем остальным, будто ничего и не было. Но мысли Чана продолжают цепляться за слова Сынмина, пока он садится за стол и Джисон ставит перед ним тарелку пасты. Он делает первый укус, но почти не замечает вкуса. Чанбин и Хёнджин заходят позже, когда все уже начали есть. Чанбин в футболке, надетой наизнанку, макияж Хёнджина слегка смазан. Кажется, из-под воротника у него виднеется засос — очевидно, чем они занимались. — Ооо, — тянет Чонин с хитрой улыбкой, — У кого-то было хорошее утро. Чанбин давится кашлем и опускает голову, а Хёнджин просто улыбается. — Мальчики, — коротко говорит Минхо, слегка нахмурившись. Хёнджин усмехается, — Давайте всё-таки поедим нормально. И не забываем, у нас гость. Чанбин и Хёнджин быстро кланяются, извиняются и садятся на свободные места. Минхо явно держит всё под контролем. Он выглядит как тот, кто здесь главный — не тиран, но и не тот, кем можно помыкать. Твёрдый, но справедливый. Чан на секунду ловит себя на мысли, что было бы неплохо, если бы кто-то вроде Минхо иногда помогал ему разбираться с жизнью вместо того, чтобы делать всё самому. И тут же отгоняет эту мысль. — Это восхитительно, Минхо, — говорит Чан, пытаясь отвлечься. И это правда: еда действительно невероятная — насыщенный мясной соус обволакивает широкую пасту, приготовленную идеально al dente. Разговор быстро переключается на кулинарные способности Минхо. — Это так вкусно, — добавляет Чонин, набивая рот пастой, — Я бы мог есть это вечно. Что там внутри? — Это рагу, — с гордой улыбкой отвечает Минхо, — С помидорами и говяжьей щекой, томлённой долго и медленно. Ликси сделал пасту с нуля, — добавляет он, и все тут же переключаются на Феликса, который краснеет и довольно улыбается. — Это просто паппарделле, — говорит Феликс, глядя в стол, — Самая простая паста в приготовлении. — Это идеально, — говорит Минхо. Затем он поворачивается к остальным, — А ещё Феликс сделал гремолату из петрушки и лимона. — Гремолата, — медленно повторяет Хёнджин, разглядывая пасту на вилке, — Так изысканно. И вкусно. Он отправляет пасту в рот и драматично стонет от удовольствия. Все смеются, разговор распадается на несколько потоков, пока Сынмин не поднимает руку, заставляя всех замолчать. — Подождите, — говорит он, — Ребята, подождите. Я ещё не спросил Чана про утро. — Ооо… — тянет Джисон, но Минхо бросает на него строгий взгляд, и он тут же замолкает. — Разве обязательно, чтобы в этом участвовали все? — с отчаянием спрашивает Чан, — Разве это не могло остаться между нами? Отвечает не Сынмин, а Чанбин: — Это бы, ну… совсем чуть-чуть свело на нет весь смысл, сделав это бессмысленным и бесполезным. Когда на него смотрят с разной степенью веселья и недовольства, он просто поднимает руки: мол, что, это правда. И Чанбин прав. Сынмин виновато улыбается Чану, тянется к консольному столику за своим креслом, открывает ящик и достаёт ещё один планшет и ручку. — Важно, чтобы в таких разговорах участвовали все, — начинает он, но Чанбин снова перебивает его: — К концу недели ты уже не будешь стесняться, так зачем стесняться сейчас? Если Чан и понял что-то о Чанбине, так это то, что он предельно прямолинейный. Иногда грубоватый, иногда слишком простой, но от этого его слова становятся неожиданно честными и даже полезными. Чан здесь всего полтора дня, но уже видел, как Чанбин своим прямым подходом несколько раз разряжал напряжение между ними. Сегодняшнее заявление Чана заставило его по-новому взглянуть на собственную тревожность. Он был настолько поглощён моментом, застрял в своей голове и слишком много думал о предстоящем разговоре о сексе с группой, что не успел задуматься о будущем. В словах Чанбина это звучало даже логично. Через шесть дней он, вероятно, переспит с ними всеми — и тогда всё это перестанет быть таким пугающим. Не только разговоры о сексе, но и такие вещи, как одежда. Демонстрация тела просто перестанет быть проблемой; они все увидят его голым. — О, — говорит Чан, — Я никогда не думал об этом так. — Можешь не слушать его… — начинает Сынмин. — Нет, — твёрдо перебивает Чан, — Нет, он абсолютно прав. Чанбин выглядит удивлённым. — У меня нет абсолютно никаких причин стесняться, — продолжает Чан, пожимая плечами, — Похоже, от старых привычек трудно избавиться. Спрашивай, Сынмин. — Хорошо, — бодро отвечает Сынмин после паузы, — Те же вопросы, что и раньше. Во-первых: что ты сделал? — Я… э-э… — начинает Чан. Если он думал, что после маленького озарения, вдохновлённого Чанбином, всё вдруг станет проще, он ошибался. Слова даются с трудом, — Оральный секс. В обе стороны. Он сначала… ну, я сначала принимал. А потом я… потом снова говорил. — Знаешь, — говорит Сынмин, сдерживая улыбку и глядя в планшет, — не обязательно использовать такие технические формулировки. Можешь сказать проще. Например, что Чонин сделал тебе минет, а потом ты ему. Чан почти давится воздухом от такой прямоты, исходящей от обычно сдержанного Сынмина. — Не думаю, что это сделает проще, — выдавливает он, чувствуя, как снова краснеет. — Ладно, — спокойно говорит Сынмин, — Следующий вопрос: что тебе понравилось? — Я, наверное, отвечу так же, как раньше, — с облегчением говорит Чан, и Сынмин кивает, — Мне понравилась близость. То, что мы спали вместе, утренние сборы… всё такое. — Он показал тебе своё мыло? — внезапно вмешивается Хёнджин, — В тот день он, кажется, показывал его мне раз десять. — Мне тоже, — добавляет Феликс. — Мне пришлось его отобрать, он слишком часто мыл руки, я боялся, что он поранится. — Он показал мне мыло, — с улыбкой говорит Чан, — Оно было милым. — Он понял! — радостно восклицает Чонин. — Мыльные цветочки — это мило! Чан смеётся и качает головой. — Это было здорово, — говорит он, — И мне… понравилось доставлять Чонину удовольствие. Приятно было понять, что ему нравится, и дать это ему. Я не думал, что мне понравится вся эта тема с «папочкой»… В комнате мгновенно начинается хаос. Джисон давится пастой, Чонин роняет газировку, кто-то шумно реагирует, кто-то смеётся. Чанбин молча всё убирает за секунды. — О боже, ты это сделал? — спрашивает Хёнджин, глядя на Чана с восхищением, а потом Чонина: — Он это сделал? — Да, — с гордостью отвечает Чонин, — Он это сделал. — Чёрт, — выдыхает Джисон, откашлявшись, — Он реально крутой. — Я не думал, что мне это понравится, — продолжает Чан громче, пытаясь перекрыть шум и чувствуя, как горят уши, — Но мне просто… это как-то естественно вышло. Быть для него ведущим. И ему это нравится, так что… — Фантастика, — говорит Сынмин, быстро записывая что-то в планшет. Он не задерживается на этом и сразу переходит дальше, — Что тебе не понравилось? — О… — Чан задумывается, — Вроде ничего. По крайней мере, сейчас не вспоминается. Я немного переживал из-за сна в одной кровати, но мы обсудили границы, и теперь это не проблема. — Это хорошо, — спокойно говорит Сынмин, — Я рад, что тебе стало комфортнее. — Да, всё хорошо, — неловко говорит Чан. Ему кажется странным — или, может, не столько странным, сколько непривычным — что эти люди так радуются его минимальным успехам. Можно ли вообще считать достижением то, что он просто пережил совместный сон без панической атаки? — Это действительно здорово, — настаивает Чанбин, — Думаю, я говорю от лица всех нас, когда скажу, что горжусь твоей открытостью к этому опыту, особенно учитывая, что это не совсем было твоё решение. — Спасибо, — искренне говорит Чан, и остальные кивают в знак согласия. Он как будто забыл, как вообще оказался здесь, в Хэбане, и это напоминание почему-то успокаивает его. Наверное, Чанбин прав — это действительно уже неплохо, что он всё ещё здесь. — Хорошо, решено, — говорит Сынмин, откладывая планшет, — Твой следующий мастер-класс со мной. Хочешь сегодня или сделать перерыв? — Сегодня — отлично! — тут же отвечает Чан, а потом смущается собственной поспешности, — Ну, если тебя это устраивает… — Ой, он так взволнован, — мягко говорит Хёнджин, — Прямо как щенок. Как ты, Минни. Сынмин спокойно улыбается, а Чан краснеет ещё сильнее. — Не дразнись, — говорит Чанбин, хмурясь на Хёнджина. — Ты минутой ранее говорил совсем другое, — тянет Хёнджин, многозначительно приподнимая бровь. Чанбин закатывает глаза и игнорирует его. — Это он так делает комплименты, — объясняет он Чану, — Он просто считает тебя милым. На этот раз краснеет уже Хёнджин, и вся его уверенность мгновенно исчезает. — Ну… — запинается он, глядя на Чана, — Ты и правда милый... — он отводит взгляд, — И красивый. — Значит, ты всё-таки умеешь говорить прямо, — замечает Минхо, приподнимая бровь. Хёнджин лишь складывает руки и слегка надувает губы. Его перемена — от уверенного флирта до смущения — завораживает Чана. Он невольно задумывается, каким тот будет во время их следующего занятия. Они быстро заканчивают обед, ещё раз благодарят Минхо и Феликса за еду, после чего Сынмин встаёт. — Ладно, я пока похищаю Чана, — говорит он, поправляя аккуратно закатанный рукав рубашки, — У нас фотосессия. — Серьезно? — говорит Чан, ерзая на стуле и вопросительно глядя на Сынмина. — Слей! — восклицает Хёнджин, затем быстро выстраивает серию поз, руками и предплечьями эффектно обрамляя лицо. О, он точно раньше позировал, думает Чан. — Именно так, — подтверждает Сынмин всем присутствующим, — Слишком давно я не делал портретов, кроме ваших уродливых физиономий. Пойдём, Чан. Сынмин уходит, и Чан следует за ним, как только мозг успевает догнать происходящее — чуть медленнее, чем ему хотелось бы признать. Когда Чан спешит в коридор, Сынмин останавливается на лестнице, уже на полпути вверх, и бросает ему широкую зубастую улыбку. — Знаешь, на секунду я подумал, что ты не придёшь. Он разворачивается, не дожидаясь ответа, позволяя Чану подняться за ним в комнату, где он ещё не был. Когда они заходят, Сынмин достаёт из большой сумки дорогую на вид камеру, в которой, кажется, лежит множество объективов и другого оборудования. — Это твоя спальня? — спрашивает Чан, почти бессмысленно. Очевидно, это спальня Сынмина — светлое пространство с деревянной мебелью и комнатными растениями, зелёные листья которых свисают с полок, заставленных книгами. Кровать большая — Чан начинает замечать закономерность в этом доме — и аккуратно заправлена, с кремово-белыми простынями и идеально разложенными подушками. Ещё здесь играет музыка: мягкая баллада из проигрывателя на комоде. — Да, это моя комната, — говорит Сынмин, не отрывая взгляда от камеры, настраивая параметры. — Тебе нравится? — Мне очень нравится, — отвечает Чан. Это такое светлое и воздушное пространство, но без потери характера. Помимо растений, на каждой поверхности всего по одной-две тщательно подобранные вещи — свеча здесь, фотография там — и каждая что-то говорит о Сынмине. Например, свеча в форме яйца, с ярко-жёлтым «желтком» из воска, стекающим по краю подставки. А на фотографии он в бейсбольной форме, окружён остальными парнями, все держатся за Сынмина и улыбаются в камеру. Тёплое фото. — Ладно, — говорит Сынмин, вырывая Чана из раздумий, — Извини, нужно было секунду, чтобы всё настроить. Тебе нравится, когда тебя фотографируют? — Эм, обычно нет, — честно отвечает Чан. — Почему нет? — спрашивает Сынмин, опуская камеру и полностью сосредотачиваясь на нём. — Не знаю, — говорит Чан, — Наверное, мне не нравится, как я выгляжу. — А что так? — удивился Сынмин. — Да, — Чан кивает, затем качает головой, хмурясь, — Ну, не совсем. Не то чтобы мне не нравилось, как я выгляжу вообще, просто на фотографиях не очень получается. Наверное, я обычно не особо стараюсь, так что… — он пожимает плечами. — Но сегодня ты постарался, — мягко говорит Сынмин, — Может, мы сделаем несколько фотографий, которые тебе действительно понравятся. Ты умеешь позировать перед камерой? — Э-э, нет, — признаётся Чан. — Тогда я буду тебя направлять, — говорит Сынмин с окончательностью. Рядом с ним удивительно спокойно. Чан обычно любит всё контролировать, но Сынмин настолько уверенный и собранный, что это почти обезоруживает. Кажется, он справится с чем угодно — как будто даже апокалипсис он распланировал бы за пять секунд. И вместо раздражения от того, что ему говорят, что делать, с Сынмином это ощущается как возможность просто отпустить всё лишнее и выдохнуть. Сынмин усаживает Чана в кресло за столом. — Наклонись вперёд, локти на стол, — говорит он, и Чан подчиняется. — Правое предплечье на стол. Ладонь разверни вниз. Хорошо, — хвалит Сынмин, — Теперь расслабь левую руку. Посмотри на меня. Отлично. Его голос успокаивающий, ровный и мягкий, когда он ставит Чана в разные позы. Всё идёт хорошо, пока Сынмин не говорит Чану улыбнуться. Он пытается выполнить просьбу, но Сынмин сразу качает головой. — Извини, — говорит Чан прежде, чем Сынмин успевает его отругать. — Всё нормально, — отвечает Сынмин, — Я вчера купил худший в мире тезаурус. — Э-э, правда? — растерянно спрашивает Чан. — Он не только ужасный, он ещё и ужасный, — абсолютно серьёзно говорит Сынмин. Эта нелепая шутка вырывает у Чана сначала смех, а потом стон. — Уф, это вообще не заслуживало смеха, — говорит он, закатывая глаза. Сынмин продолжает щёлкать фотоаппаратом. — Сегодня я купил новые перчатки, — говорит он, выглядывая из-за видоискателя, — Но они обе на левую руку. С одной стороны это отлично, а с другой — ну, не совсем правильно. — Нееет, — стонет Чан, не в силах сдержать смех, — Сынмин, это ужасные шутки. Сынмин не останавливается. — Лучшее время на часах — 6:30, — говорит он, — Потому что hands down. Чан снова смеётся, затем опускает голову на стол, с тихим стоном ударяясь лбом о дерево. — Я слышал, в парковке было много краж, — продолжает Сынмин, — Это неправильно на многих уровнях. — Пожалуйста, — говорит Чан сквозь смех, обхватывая голову руками, всё ещё прижатую к столу, — Я не выдержу. Хватит шуток. Сынмин не отвечает, и Чан поворачивает голову, выглядывая из-за руки. Раздаётся щелчок затвора. — Красиво, — тихо говорит Сынмин. Он заметно ближе, чем был раньше. Чан снова прячет лицо в руках, внезапно смущаясь. Когда он поднимает взгляд, Сынмин уже стоит у комода и жестом зовёт его к себе. Чан встаёт, позволяя Сынмину направить его к комоду. Тот продолжает свои нелепые шутки, расставляя Чана по позам и не прекращая съёмку. Чан всё ещё где-то между смехом и неловкостью, когда Сынмин опускает камеру. — Думаю, на сегодня всё, — говорит он, — Ты естественный, у нас получилось несколько действительно красивых кадров. Хочешь посмотреть мои любимые? Он чуть разворачивает экран камеры к Чану — ровно настолько, чтобы тот успел увидеть вспышку изображения. Отказать он бы всё равно не смог — слишком любопытно, какие фото Сынмин выбрал. — Конечно, — говорит Чан и подходит ближе к Сынмину, чтобы заглянуть через его плечо в экран камеры, но резко замирает, — Вау, — выдыхает он. На фото Чан, прислонившийся к комоду: одна рука уже тянется к волосам, фон размытый, нейтральных тонов. Поза подчёркивает его руки — они выглядят сильными и рельефными, а лицо — чуть томное, наполовину скрытое тенью руки и прядями, падающими на глаза. Чан совсем забывает про макияж, который ему сделал Чонин. Здесь он работает идеально, вписывается в композицию, делая его похожим на какую-то знаменитость. Сынмин переключает на следующий снимок, явно сделанный через мгновение. На нём рука уже в волосах, слегка откидывает их назад. Сынмин, должно быть, только что пошутил — потому что Чан смеётся, с закрытыми глазами и открытой улыбкой. Обычно Чан немного стесняется своей улыбки на фото, но здесь она получается удивительно живой и красивой. Несмотря на то что он знал, что идёт съёмка, момент выглядит абсолютно естественным и не постановочным. Увидеть свою настоящую улыбку на снимке странно и завораживающе. — Они красивые, — говорит он, поворачиваясь к Сынмину, — Как ты это сделал? И в ту секунду, прежде чем Сынмин поворачивается, Чан вдруг по-настоящему замечает, насколько тот красив. Конечно, он и раньше был красивым, но сейчас, так близко, это ощущается иначе. Идеальная кожа, плавные черты, аккуратно уложенные волосы, обрамляющие лицо. Сынмин поворачивается к нему, встречаясь с его взглядом своими большими глазами. На его лице появляется улыбка — и у Чана буквально замирает сердце. Он такой красивый, такой спокойный и уверенный во всём, что делает, и Чану хочется его до боли сильно. Становится только хуже от того, насколько они близко. Чан чувствует дыхание Сынмина на своём лице, и от этого хочется просто наклониться и поцеловать его, не думая ни о чём. Но Сынмин отстраняется. Он идёт к комоду, аккуратно убирает камеру, выключает её. Затем делает пару шагов обратно к Чану и останавливается у кровати. Останавливается и расстёгивает ремень. От этого у Чана неприятно сжимается живот — от уверенных, спокойных движений, таких естественных. Сынмин вытаскивает ремень из шлёвок, кладёт его на комод, затем снимает свитер-жилет через голову, аккуратно складывая. После этого он выправляет рубашку и неторопливо начинает расстёгивать пуговицы. Он останавливается, когда рубашка полностью расстёгнута, поворачивается к Чану и протягивает руку в приглашении. Чан берёт его за руку. Пальцы у Сынмина длинные и тонкие, почти как у пианиста. Чану нравятся маленькие тёплые руки Феликса, нравятся лёгкие, изящные руки Чонина. Ему, наверное, понравятся широкие, шершавые руки Чанбина, и руки Хёнджина, и Минхо, и Джисона. Может, он просто любит руки. Или, может, просто любит их. Он отгоняет эту мысль. Сынмин притягивает Чана ближе, останавливаясь, когда между их лицами остаются считанные сантиметры. Из проигрывателя звучит джаз о любви с первого взгляда. Похоже, музыка идёт с телефона, подключённого к устройству, а не с настоящей пластинки. — Можно тебя поцеловать? — говорит Сынмин, и в голосе слышно желание. "Это действительно горячо...." Он никогда не понимал, почему кого-то может смущать просьба о согласии. Сейчас он понимает ещё меньше. Кто вообще мог бы отказать Сынмину? Губы пересохли от волнения. Он кивает, позволяя Сынмину наклониться ближе. Сначала их губы нежно соприкасаются, но Сынмин быстро углубляет поцелуй, свободной рукой прижимаясь к пояснице Чана. Другой рукой он всё ещё держит руку Чана, которую поднимает к его лицу, побуждая его обхватить его челюсть. Чан так и делает, поднимая другую руку, чтобы обхватить другую сторону. В их движениях есть чудесное равновесие: Чан берёт инициативу в поцелуе, а Сынмин, словно из глины, лепит из него всё, что захочет. Внезапно он давит на плечи Чана, ненадолго прерывая поцелуй, чтобы прижать его к матрасу. Они страстно целуются, пальцы Чана впиваются в простыни, а пальцы Сынмина прижимаются к одеялу рядом с его головой. Вскоре он призывает Чана сесть и снимает с него рубашку, отбрасывая её в сторону. Он целует его грудь, тихо стонет, беря один сосок в рот и дразня его языком, пока пальцы находят другой. Чан тяжело дышит, делая короткие, прерывистые вздохи, пока ласки Сынмина разжигают огонь глубоко в его теле. Его член уже возбужден, он напряжен в тесных штанах. Парень стонет от особенно приятного прикосновения языка Сынмина. — Сынмин, можешь, можешь… мои штаны, — запинается он, не в силах связно мыслить, пока внимание Сынмина приковано к его груди. — Конечно, — спокойно отвечает Сынмин, прижимая последний нежный поцелуй к его соску, прежде чем откинуться назад и расстегнуть брюки Чана. Он спускает его трусы вместе с кожаными штанами, оставляя Чана совершенно голым, за исключением украшений. На мгновение тому показалось, что Сынмин собирается сделать ему минет, и его живот сжался от предвкушения, но Сынмин двинулся в противоположную сторону, приподнявшись и оперевшись на локоть, приблизив лицо к лицу Чана. — Прекрасен, — сказал он и поцеловал Чана ещё раз, прежде чем отстраниться и слезть с него. — Иди сюда, — сказал Сынмин, указывая на подушки у изголовья кровати. — Так будет удобнее. Чан поплелся к изголовью кровати, не зная точно, как расположиться. — Мне следует... — Чан, — перебивает его Сынмин. — Я хочу, чтобы ты отпустил свою ответственность хотя бы на сегодня. Ты можешь задавать вопросы, и, конечно, если тебе что-то не нравится или я слишком тороплюсь, ты должен сказать мне об этом, но в остальном я хочу, чтобы ты немного расслабился. Перестань думать о том, чего я хочу, что правильно и что лучше, и просто слушай и чувствуй. Я хочу, чтобы ты позволил мне позаботиться о тебе. Ты можешь это сделать? Чан настолько ошеломлен этой строгой просьбой, что кивает, полностью полагаясь на автопилот. Он предполагает, что может это сделать. Если он кому-то и доверяет в этом деле, так это Сынмину. Он расслабляется, откидываясь на подушки, зная, что Сынмин скажет ему, если нужно что-то изменить. — Итак, — говорит Сынмин. — В расписании на этот сеанс у нас запланирован фингеринг. Ты готов к этому? — Его тон не оставляет сомнений в том, что, если Чан хоть немного помедлит с ответом, Сынмин готов и без вопросов изменить ход мастер-класса. — Да, — решительно говорит Чан. Он этого хочет, и хочет этого с Сынмином. — Отлично, — говорит Сынмин. Он открывает ящик прикроватного столика и достает большую прозрачную бутылку с дозатором, ставя её на столешницу, — Смазка, — объясняет он, — необходима. — Я понимаю, — говорит Чан дрожащим голосом. Он сглатывает, и Сынмин бросает на него взгляд, — Я нервничаю, — говорит Чан, пожимая плечами, — но я также очень взволнован. Я тебе доверяю. — Рад это слышать, — говорит Сынмин с улыбкой, — Можно мне просто… — Он слегка берет Чана за голень, помогая ему принять правильное положение, чтобы его ступня лежала ровно на кровати, затем повторяет то же самое с другой ногой. Он придвигается на колени, раздвинув бедра так, чтобы они поместились под согнутыми коленями Чана. На нем все еще брюки, в то время как Чан совершенно голый. Это довольно возбуждающе. Сынмин расстегивает манжеты по одной, аккуратно закатывая их до локтей. В одно мгновение это помогает рассмотреть накачанные предплечья Сынмина с идеального ракурса, что делает его невероятно элегантным и напоминает Чану о его собственной наготе. Это невероятно сексуальный прием. Чан думает, что его мозг плавится, испаряясь в одно мгновение. У него даже не хватает духа, чтобы спросить, зачем Сынмин вообще до сих пор в рубашке. Затем он снимает кольца; на нем всего пара, но они выглядят стильно и дорого. Он берет Чана за руку, бросая кольца ему в ладонь. — Позаботься о них, — говорит он, и Чан чуть не стонет вслух. Он кивает, наблюдая, как Сынмин тянется к прикроватному столику, нанося на свою теперь уже голую руку большое количество смазки, — Сейчас я притронусь к твоему члену, — говорит Сынмин, и Чан действительно громко стонет, из его губ вырывается долгий низкий стон, когда пальцы Сынмина обхватывают его член. — Я думал, ты собирался трахнуть меня пальцами, — жалобно тянет Чан, глядя на Сынмина с легкой надутой улыбкой. — Я думал, ты позволишь мне руководить, — парирует Сынмин. — Будь терпелив. Мы доберемся до цели в свое время. К счастью, Чану не приходится долго ждать, прежде чем палец Сынмина оказывается у его входа, влажный от смазки и нежно массирующий отверстие, в то время как другая рука продолжает двигаться на члене Чана. Кожа там чувствительная, и Чан ощущает, как напряженные мышцы подергиваются под пальцами Сынмина, постепенно расслабляясь. Это приятно, и Чан уже так возбужден, что начинает терять терпение, — Можешь… можешь вставить, со мной все в порядке, — говорит он. Сынмин бросает на него мрачный взгляд. — Чан, — упрекает он. Да… Чан должен перестать постоянно всё контролировать и научиться терпению. — Прости, — говорит он со вздохом, — Привычка. — Знаю, — говорит Сынмин, — Значит, ты готов? Чан кивает, и Сынмин кивает в ответ. Затем его палец медленно и нежно входит, пока другая рука продолжает двигаться по члену. Он внимательно следит за выражением лица Чана, пока палец полностью входит. — Больно? — мягко спрашивает он. — Совсем нет, — на самом деле, ощущения не очень сильные, ни приятные, ни болезненные, думает Чан. Пока Сынмин не сгибает палец, мгновенно находя точку, которая посылает волну удовольствия прямо к его члену. Он громко стонет, а живот сжимается от нахлынувших ощущений. Кольца Сынмина падают на кровать, забытые. — Это моя…? — Чан тяжело дышит, когда утихает волна удовольствия. — Да, — говорит Сынмин, внимательно наблюдая за лицом Чана, пока тот двигает пальцем, — Это твоя простата. Приятно, правда? — Да-а, — отвечает Чан, и это слово превращается в стон, когда Сынмин снова находит нужное место. Сынмин продолжает так некоторое время, постепенно растягивая вход, неторопливо поглаживая его член. Единственный звук в комнате — музыка из проигрывателя, пока вместе с ней не раздаются вздохи и стоны Чана, когда Сынмин делает нужное движение пальцем. Песня теперь гораздо более чувственная, современная R&B композиция. В голове Чана мелькает мысль. — Сынмин, — говорит он. — Да? — спрашивает Сынмин, его нежные глаза встречаются с глазами Чана. — Ты составил плейлист для того, чтобы трахнуть меня пальцами? Сынмин смеется, отворачивая голову от Чана. Возможно, он покраснел. — Я не думал, что ты заметишь, — усмехнулся он. — Так это действительно так? — недоверчиво рассмеялся Чан. Этот парень такой чертовски милый, подумал он. — Может быть, — сказал Сынмин, понимая, что его разоблачили. Возможно, чтобы отвлечь его, он намеренно надавил на простату Чана, массируя чувствительное место. Чан был полностью отвлечен; он громко застонал, крепко зажмурив глаза. — Ты готов к ещё одному? — спросил Сынмин. — Угу, — кивнул Чан, жаждая ещё этого восхитительного ощущения. Сынмин схватил бутылочку со смазкой, добавил ещё на пальцы и сфинктер, пока вся область не стала достаточно влажной. Его рука вернулась к члену Чана, когда он осторожно ввёл второй палец, постоянно проверяя, как Чан себя чувствует. Растяжение было заметным, но совсем не болезненным — Сынмин позаботился об этом. На самом деле, даже двумя пальцами растяжение начинает доставлять Чану удовольствие, постоянный прилив наслаждения при каждом движении, а не только когда Сынмин прикасается к его простате. — Ну как? — спрашивает Сынмин. — Ммм, хорошо, — говорит Чан, — Действительно хорошо, — добавляет он, когда Сынмин снова касается его простаты, заставляя его затаить дыхание. Сынмин улыбается и наклоняется, опираясь рукой на изголовье кровати, чтобы поцеловать Чана. Когда их губы встречаются, Чан чувствует, как член Сынмина в одежде прижимается к его ягодицам, прямо под тем местом, где пальцы находятся внутри него, и невольно стонет. Его разум наполняется образами Сынмина сверху, вот так, по-настоящему трахающего его. Он крепко зажмуривает глаза, цепляясь за эти образы, и обнимает Сынмина за шею, целуя глубоко. Пальцы продолжают двигаться внутри, и с закрытыми глазами Чан погружается в свои фантазии, представляя, что это член Сынмина. Рот Чана приоткрывается от наслаждения, и Сынмин целует его в щеку и челюсть, продолжая плавно двигаться внутри него. — Всё хорошо? — спрашивает он, почти касаясь уха Чана. Тот вздрагивает от его мягкого голоса и кивает. — Да, — выдыхает он, открывая глаза, — Это… э-э… ты в этом хорош, — говорит он дрожащим голосом. — Я хорош? — дразнит Сынмин, поднимая бровь. — Полагаю, это твоя… э… твоя работа, — говорит Чан. — Ну, меня уволили с прошлой работы, — говорит Сынмин. — Правда? — Чан не понимает, почему это сейчас важно, когда он так возбуждён, чувствует себя так хорошо и хочет большего. — Да, это было на фабрике календарей, — О нет, думает Чан, — Не могу поверить. Я всего лишь взял выходной. — Заткнись, чёрт возьми, — задыхаясь, смеётся Чан, — Ты такой надоедливый. — О, я такой? — говорит Сынмин. Он притворно вздыхает, изображая обиженный вздох, — Полагаю, я остановлюсь на двух… — Нет! — говорит Чан, затем морщится от собственного отчаяния, чувствуя, как по его шее расплывается румянец. — Хорошо, — смеется Сынмин, — Значит, ты хочешь еще один палец? Чан кивает, прикусывая губу. Сынмин послушно вытаскивает пальцы, добавляя третий, прежде чем снова начать вводить. На этот раз чувствуется легкая боль, будто небольшое покалывание. — Ах, это, э-э, менее приятно, — говорит Чан. Это не особо важно, но он думает, что Сынмин хотел бы, чтобы он сказал. — Мм, — спокойно мурлычет Сынмин, — Это слишком? Или мне продолжать? — Продолжай, — тянет Чан, восторженно кивая. Сынмин тихонько смеется. — Хорошо, — говорит он и наклоняется, чтобы снова поцеловать Чана, пока работает пальцами внутри него. Боль довольно быстро утихает, уступая место электризующему удовольствию. Чан близок. Кажется, что каждое малейшее движение пальцев Сынмина приближает его. — Я близок, — задыхаясь, шепчет он в рот Сынмину, и рука на его члене ускоряется, а пальцы внутри него постоянно массируют его простату. — Да? — шепчет Сынмин, — Ты собираешься кончить для меня? — он снова лижет рот Чана, еще влажнее и интенсивнее, чем раньше. Чан не может сдержать стоны и хрипы, вырывающиеся из его губ, когда он приближается к оргазму. Что толкает его на край пропасти, так это осознание того, что Сынмин впивается в него, прижимаясь к его бедру, трахая Чана пальцами и поглаживая его член. Это сводит Чана с ума, возвращая ту фантазию, которую он видел раньше, на передний план. На мгновение кажется, будто Сынмин действительно трахает его, получая удовольствие от тела Чана. Когда Чан кончает, он сжимает в себе длинные пальцы Сынмина, усиливая ощущения. Это блаженство. Оно невероятно интенсивно, заставляет его чувствовать себя обнаженным, беззащитным и живым. Сынмин продолжает целовать его, пока тот кончает, и его оргазм пачкает живот, их губы находят друг друга, даже когда губы Чана раскрываются от такого громкого и страстного стона, что ему было бы стыдно, если бы он мог слышать себя со стороны. Его анус продолжает подергиваться вокруг пальцев Сынмина, пока он кончает, и он вздрагивает от остаточных волн удовольствия. Сынмин первым прерывает их поцелуй, достаточно любезный, чтобы не комментировать то, как Чан стонет от потери контакта. — Ты такой сексуальный, — бормочет Сынмин, — такой эротичный, словно ты рожден для этого, — эти слова заставляют Чана всхлипнуть, когда Сынмин вынимает пальцы, беря салфетку, чтобы вытереть излишки смазки, — Ты следующий, — говорит он, поглаживая бедра Чана руками, — Можешь сколько угодно тянуть, но… — Он опускает взгляд, тихонько посмеиваясь про себя, — Не заставляй меня ждать вечно. Я хотел, чтобы ты был внутри меня ещё вчера. Чёрт. Он действительно знает, как вывести Чана из себя. — Господи, — хнычет Чан, — Ладно, — торопливо отвечает он. Хватает салфетку и небрежно вытирает сперму с живота, затем отбрасывает её в сторону и, поднимаясь на колени, отчаянно хлопает по подушкам, — Иди сюда, мне не нужно время, я готов! — Хорошо, хорошо, — легко смеётся Сынмин, отодвигаясь назад на подушки, как только Чан оказывается в стороне. Чан набрасывается на него, даже не дав ему занять нужное положение, лихорадочно расстёгивая брюки, спуская их вниз и снимая. Они оказываются в той же позе, что и раньше, но роли меняются местами. Чан тянется за смазкой, смазывая пальцы одной руки. Другой рукой он тянется к члену Сынмина, но Сынмин хватает его за запястье, прежде чем он успевает дотянуться, и отдёргивает руку. — Чан, — говорит Сынмин дрожащим голосом, его самообладание слегка ослабевает, — Клянусь Богом, если ты это сделаешь, я кончу раньше, чем ты вставишь палец внутрь меня. — Оу, — говорит Чан. На мгновение он ничего не может сделать, кроме как смотреть, потрясённый мгновенной потерей самообладания Сынмина. Это такой кайф — знать, что он так сильно возбудил Сынмина, что Сынмин находит его таким привлекательным. Он чувствует себя опьянённым этим. — Давай, — нетерпеливо говорит Сынмин. Чан прижимает палец к отверстию Сынмина, намереваясь в точности повторить то, что Сынмин сделал с ним. Но Сынмин поворачивает бёдра к нему, закатывая глаза, — Не нужны любезности, — говорит он, — Меня трахали больше раз, чем ты ел горячих обедов. Войди в меня. — Хорошо, да, — бормочет Чан и вводит палец. Он чувствует горячую, пульсирующую влажность — Чан тут же представляет, каково это — когда Сынмин обхватывает его член, а не просто палец. От этой мысли у него кружится голова. — Ещё один, — требует Сынмин, затем притягивает Чана к себе, — Ты сводишь меня с ума, — говорит он, откидывая волосы Чана с глаз. Чан смотрит на него с открытым ртом, затем вырывается из своего мимолетного оцепенения и вводит ещё один палец. У Сынмина перехватывает дыхание — это самая драматичная реакция, которую Чан когда-либо видел у него, и поэтому она невероятно соблазнительна. Один только этот тихий звук заставляет Чана чувствовать себя податливым и послушным, покорным и смиренным, словно он мог бы и стал бы подчинять свою волю Сынмину. "Ух ты," думает он. "Откуда это взялось?" — Тебе нравится? — спрашивает Чан, не отрывая взгляда от едва заметной морщинки между бровями Сынмина. — Да, — отвечает Сынмин. Его дыхание становится всё более прерывистым. Он берёт Чана за челюсть, завистливо разглядывая его лицо, — Посмотри на себя… Всё в тебе так соблазнительно, — говорит он, — Ты даже не представляешь, насколько ты для меня притягателен. Я хочу тебя разрушить. Чан стонет, ошеломленный потоком похвалы. Его разум затуманен. Мысль о том, что Сынмин хочет его, окутывает его, словно теплое, пушистое одеяло. В то же время ноги Сынмина обвиваются вокруг его талии, притягивая его так близко, как это физически возможно. — Чего ты хочешь? — спрашивает Чан. — Как тебе нравится? Я хочу…— он облизывает губы, во рту пересыхает, — Хочу доставить тебе удовольствие. Хочу довести тебя до оргазма. — Еще один палец, детка, — говорит Сынмин, проводя пальцами по волосам Чана, лаская его, словно он что-то драгоценное. Чану это нравится. Он просто хочет сделать Сынмина счастливым, — А-ах… — задыхается Сынмин, — Хорошо. Теперь согни пальцы для меня, посмотри, сможешь ли ты найти… о, вот… вот оно, детка, прямо здесь. Прижавшись к Сынмину так близко, что их лбы практически соприкасаются, Чан заворожен. Каждое малейшее изменение в выражении лица Сынмина, в его дыхании, говорит Чану, что у него всё хорошо. Он удваивает усилия, чтобы вызвать эти едва заметные реакции, и они становятся всё сильнее и сильнее. Вздохи переходят в стоны, затем в сдавленные вздохи, смешиваясь с музыкой, играющей в комнате. Для Чана это саундтрек к мокрым снам. — Я… сейчас кончу, — говорит Сынмин, — Можешь прикоснуться к моему члену, милый, доведи меня до оргазма. Чан без колебаний обхватывает рукой член Сынмина, несколько раз проводя вверх и вниз, прежде чем тело в его объятиях напрягается, спина выгибается, а ноги обхватывают тело Чана. Сынмин стонет его имя, кончая на руку парня, и это самый откровенный звук из всех. Чан продолжает ласкать его, постоянно массируя простату и член. Когда тело Сынмина расслабилось, Чан осторожно вынимает пальцы и отпускает его член, давая ему секунду, чтобы успокоиться, быстро вытирая руки от смазки и спермы. Он прижимается к разнеженному Сынмину, который одаривает его безмятежной улыбкой. — Молодец, — говорит Сынмин, взъерошивая волосы парня. Чан улыбается, прижимаясь к его прикосновению. — Спасибо, — просто отвечает он. Они лежат так некоторое время, просто слушая тихую музыку, не чувствуя необходимости говорить. В какой-то момент им становится холодно, и они прижимаются друг к другу под одеялом. Чан зевает. — Засыпаешь? — спрашивает Сынмин. Он сам звучит немного сонно. — Мм, — мурлычет Чан, прижимаясь еще ближе, уткнувшись головой в грудь Сынмина. — Хорошо, тогда давай поспим, — тихо говорит Сынмин. Он берет телефон с прикроватной тумбочки и ставит будильник, но Чан этого не замечает, он уже спит.