Бегущий Дикий

Что ж, я много работал над тем, чтобы перестать быть человеком, который постоянно ненавидит. Это непросто, но думаю, что со временем и честным самоанализом я добился относительного успеха. Но я, блядь, ненавижу всё, что только что произошло. Быть свидетелем медленного, но неуклонного морального разрушения личности изнутри Тобиаса за последний год стало одним из самых неприятных переживаний в моей жизни. Каждый раз, когда я вижу его, меня сбивает с ног позыв размером с грузовик сделать что-то, что угодно, чтобы помочь выбраться из ямы, в которую он попал. И каждый раз мне тут же напоминают, что я абсолютно бессилен в этой ситуации. Я не могу помочь, если он сам не захочет помощи. Я могу только наблюдать. И пытаться поддерживать его теми способами, какие доступны мимолетному знакомому. - Кто тебе в кукурузные хлопья пописал? Глубокий голос прерывает мои роящиеся мысли, и я резко перевожу внимание с двери, в которую Тобиас исчез несколько минут назад. Сэв, мой новый барбэк, смотрит на меня, не утруждаясь скрывать беспокойство в глазах, при этом улыбается собственной шутке. - Дам тебе три попытки угадать, но тебе понадобится всего одна. Твой лучший друг снова был здесь. Все следы юмора исчезают с лица Сэва. Если здесь есть тот, кто ненавидит Имона больше, чем я, так это он. Я не знаю почему, но уверен, у него есть свои причины. Все они подпадают под общий зонтик, Имон - эгоистичный, высокомерный, абьюзивный кусок дерьма. - Он меня искал? - Не в этот раз. Он пришел за пацаном. Я стараюсь не произносить имя Тобиаса вслух слишком часто. Я знаю, что это иррационально, но боюсь, в том как его говорю, или мое выражение лица выдаст, насколько я чрезмерно вовлечен в историю этого парня. В моей жизни много людей, которым я помог выбраться из дерьмовых ситуаций, в которые они не заслуживали попасть. Не потому, что я какой-то герой; это просто моя фишка. Это единственное, что позволяет мне спать по ночам, если честно. Мне есть за что себя искупить. Я известен тем, что собираю бездомных. Кася была одной из них; когда я только переехал сюда обратно, она убегала от своих собственных дерьмовых, абьюзивных отношений. Сэв - другой, хотя он еще новенький, и я не знаю деталей того, что с ним происходит. Всё, что знаю, у него такая же татуировка змеи Банны, как у Имона и Тобиаса, что означает связь с бандой. Но у него гораздо больше татуировок, которые кричат, что он, блядь, чрезвычайно связан. Однажды он пришел сюда, умоляя дать ему шанс на нормальную работу. Нормальную жизнь. Он еще не свободен, но пытается. Сэв только хрюкает в ответ на мой ответ, выглядя таким же взбешенным, как и я, поднимает поднос с грязными стаканами и начинает уносить их для мытья. Я останавливаю его. -Эй, - говорю я, заставляя его обернуться и посмотреть на меня. - Как ты думаешь, есть ли что-то, что я, мы, можем сделать для пацана, чего мы не делаем? Сэв вздыхает и качает головой. Он даже не удостаивает меня словами. Просто качает головой, задерживая на мне взгляд на минутку, прежде чем продолжить свой поход на кухню. -Тебе нужно отпустить свою фиксацию на этом парне. Ты и так уже слишком вовлечен. Ты абсолютно бессилен ему помочь, если попытаешься, тебе могут навредить. Люди, с которыми он водится, не шутят, и ты это знаешь. Кася смотрит на меня из-за стойки. К счастью, будний день, еще рано, никто не находится близко, чтобы подслушать, но всё же. Мне не нравится, что она указывает на очевидные изъяны в моем плане, когда я и так о них знаю. - Он просто ребенок, Кася. Он не заслуживает этого. Она подходит ближе, всё еще держа в одной руке шейкер для коктейлей, которым тычет в меня. -А. Конечно, он не заслуживает, но это не меняет того факта, что он связался с опасными людьми, которые разберутся с тобой, если ты попытаешься отобрать его у них. И Б) Он блядь, не ребенок. Он взрослый человек, оказавшийся в ужасной ситуации. Прямо как я. Прямо как ходячая стена из мышц, которую ты нанял, словно у нас тут и так мало плавало гомофобов. - Сэв не гомофоб, - перебиваю я. - Думаю, он через многое прошел. Я вижу. Ему нужно быть среди людей, которые не заставляют оставаться в токсичном преступном ящике, в котором он провел свою жизнь. Его брат - гей. Он исправляется, клянусь. Мы для него полезны. -Да, ну, это не меняет того факта, что он всё еще таращится на любую однополую пару, которая проявляет здесь чувства. Или нервно отводит глаза. Что одинаково плохо. Это позорно. -Это не, - начинаю я, но Кася продолжает, прежде чем я успеваю понять, что именно пытаюсь сказать. - И, как я сказала, пацан, как ты его продолжаешь называть, не ребенок. Ты смотришь на него не как на ребенка. Ты смотришь на него, как персонаж из Looney Toons на мультяшный бифштекс. Ты даже не можешь удержать свои глазные яблоки в глазницах, и обращение с ним как с ребенком никого не обманет. Включая тебя самого. Так что прекрати, - она вращает пальцами в мою сторону с безрадостной ухмылкой, - ...всё это. Ты никого не обманешь. Оставь этого мужчину в покое, если только тебе не нужно вызвать для него полицию. Я фыркаю. - Потому что они полезны в таких ситуациях. -Они полезны тем, что не позволят тебе убиться из-за человека, который не оценит усилий. Он сам должен захотеть выбраться, иначе это пустая трата энергии. - Ладно. Мне сейчас больше нечего ей сказать. Она права, но я не хочу в этом признаваться. Раздражает осознание, что я скрываю глупую, проблематичную влюбленность не так хорошо, как думал. Но я не собираюсь связываться с ним. Он не только слишком молод для меня, даже если он взрослый, как она сказала. Двадцать два года всё еще находятся на огромном, кричащем расстоянии от моих тридцати шести, и я не связываюсь с людьми, которым помогаю. Это слишком мутно с этической точки зрения, и последствия потенциально слишком серьезны, если что-то пойдет не так. Я усвоил это на горьком опыте. -Ты закроешь сегодня вечером или тебе нужно домой? Это очевидная попытка сменить тему, но мне всё равно. -Я в порядке. Магдалена не работает до позднего вечера. Она оставляет своих детей со мной, и я займусь опекой, когда вернусь домой. -Полагаю, это система. -Да, ну, приходится делать то, что приходится. Я бы предпочла иметь сестру, которую я вижу, но по крайней мере дети могут проводить время с двоюродными братьями и сестрами каждый день, и никому не нужно платить за няню, которую они не могут себе позволить. -Справедливо. Но если тебе когда-нибудь понадобится помощь, дай мне знать. Я всё еще здесь для тебя, даже если ты навела порядок в своей жизни самостоятельно. Она с нежностью закатывает на меня глаза. -Да, папочка. - Ее тон насмешливый, но это всё равно заставляет меня поморщиться. - Ты первый в очереди быть моим личным спасителем. Я никогда не забуду. - Ты же знаешь, что это не... - я потираю переносицу, где быстро нарастает давление головной боли. Сегодняшний день был странным и неприятным. Я уже готов к его завершению. - Ты же знаешь, что это не так. -Знаю. - На этот раз ее улыбка становится мягче. - Но мне всё равно нравится дразнить тебя. -Да-да-да. Ты уморительна. Может, пойдешь сделаешь какую-нибудь работу вместо того, чтобы пытаться свести меня в могилу раньше времени. Кася пожимает плечами и отворачивается от меня. Я хочу вздохнуть с облегчением, но не могу. Слишком большое давление. В моей голове, груди, в моем общем состоянии существования. Как бы я ни старался сосредоточиться, не могу перестать думать о том, что сейчас делают Имон и Тобиас. Не станет ли этот день тем днем, когда Тобиас никогда не вернется, а я проведу остаток жизни в компании одних лишь «а что, если». Вскоре подходят посетители, и я могу отвлечься. Чего бы это ни стоило.

***

Всякий раз, когда навещаю свою мать, я делаю это после работы. Уже поздно, и поездка на машине, дает мне оправдание сократить визит, если она начнет действовать мне на нервы. Это заставляет чувствовать себя ужасным человеком. Но я должен что-то делать, чтобы защитить свое здравомыслие, если не хочу бросить ее совсем. - Хочешь чаю? -Я сам, садись, - говорю, пользуясь возможностью избежать первоначальной суеты, которую она устраивает вокруг меня, когда я вхожу в дверь. Я не уверен, по какому поводу она хлопочет, но это всегда кажется искусственным, почти показным, и заставляет чувствовать себя некомфортно. Я возвращаюсь в гостиную через несколько минут с двумя стаканами холодного чая в руках и ставлю один перед ней, прежде чем устроиться на потрепанном диване. - Как твои дела? Тебе что-нибудь нужно? Мама тяжело вздыхает, уже находясь в стадии закатывания глаз в нашем разговоре. -Я в порядке, Гуннар. Я могу позаботиться о себе. Я взрослая женщина, в конце концов. - Она минуту смотрит на меня через край своего стакана, и я чувствую, что вот-вот буду разобран и помещен под микроскоп. - А как ты? Ты кажешься на взводе. Тебе что-нибудь нужно? -Нет, - отвечаю я по инстинкту. Следует пауза, я с силой выдыхаю и провожу рукой по лицу, пытаясь собрать свои расшатанные мысли. Но образы Тобиаса, где он сейчас и что он страдает от рук Имона, всё еще кричат в первых рядах моего сознания, отвлекая от реальности. - Я просто устал. На работе в последнее время много дел. Мама качает головой, как всегда, и от этого крошечные мышцы на моей шее напрягаются. Если я пробуду здесь слишком долго, у меня разовьется мигрень. Я чувствую это костями. -Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулся домой, чтобы открыть гей-бар. В этих краях, после того как ты так шумел, что хочешь выбраться из Миссури. Ты мог остаться в Чикаго, если хотел этим заниматься. Теперь моя очередь закатывать глаза, это кажется незрелым, но сдержаться невозможно. -Это не гей-бар, мама. Он инклюзивный. Если все, кому небезразлична прогрессивность, переедут в город, тогда не останется никого, кто мог бы поддержать людей, которых они оставили позади. Хочешь верь, хочешь нет, но квир-люди в сельской местности тоже хотят иметь безопасные пространства для существования. - Полагаю, - говорит она, делая большой глоток чая. Там гора невысказанных слов, но я мысленно проношусь мимо них. Моя мать не гомофоб. Она просто… Я не знаю. Я даже не могу подобрать слово. Потому что единственное, что приходит на ум, это «ненавидящая», а такое думать не положено. Может, «озлобленная» - это более мягкий оттенок того же понятия. Да, это определенно мигрень, я чувствую, как она назревает. Все мышцы на затылке понемногу напрягаются, как веревки, которые медленно натягивают до предела, а кожа на линии роста волос начинает казаться, будто она вдавливается внутрь черепа. Мне нужно бежать, прежде чем свет начнет делать эту мерцающую, подавляющую штуку, которую он иногда делает, и вождение не превратится в лотерею. -Еще не поздно выкупить магазин отца. Иметь то, что олицетворяет его тяжелый труд. Помогать людям, а не продавать им выпивку. Мне удается не фыркнуть. Только мама способна на ту умственную гимнастику, которая требуется, чтобы считать владельца ломбарда каким-то столпом общества. Она ведет себя так, будто отец раздавал бесплатную еду для бедных, а не занимался едва легальными мошенничествами. С тех пор как он умер, она пытается канонизировать его в своей памяти. Однако в конце ее слов сквозит легкая насмешка, и сочетаясь с моей набирающей силу головной болью, делает эту ситуацию внезапно невыносимой. В голове мелькает мысль - ты не можешь сидеть в одной комнате с собственной матерью, пока она язвит, и двадцати минут, но ты готов стоять в стороне и беспомощно переживать, пока Тобиас страдает, черт знает от чего. Но у меня нет времени, чтобы разбирать это прямо сейчас. -Слушай, если это будет один из тех разговоров, я пойду домой. Я устал, день был долгим, и у меня болит голова. Я вернусь через пару дней проведать тебя, хорошо? Мама вздыхает и отводит взгляд, явно решив надуться. Я встаю, ставлю свой стакан в кухонную раковину, затем возвращаюсь и наклоняюсь поцеловать ее в щеку. Она немного смягчается, глядя мне в глаза. - Хочешь аспирина, прежде чем уйдешь? -Нет, спасибо, мама. У меня в машине есть лекарства. Увидимся через несколько дней. Позвони, если что-то понадобится. Она снова закатывает глаза, но напряжение ушло из атмосферы. - Тебе тоже. Это всё, что мне нужно, чтобы выскользнуть за дверь. Я не мог выбрать более подходящего момента. Лоб начинает пульсировать, а уличные фонари яркие, сверкающие точки на горизонте, которые дезориентируют без особой причины. Пора домой, похоронить все мысли во сне.