Бегущий Дикий

Всё тело сухое. Настолько сухое, что кажется будто это высохшая шелуха, внутри которой грохочут сморщенные органы. Мозг не более чем сгусток ткани, который умеет только содрогаться в ответ на базовые, инстинктивные стимулы. Всё болит. Мир по-прежнему уезжает в сторону, как только я перестаю концентрироваться и удерживать его на месте, а моя задница пульсирует болезненным напоминанием о том, чем я занимался с Имоном прошлой ночью, даже если мой разум успешно стёр эту часть. После того как мы вернулись к нему, он предложил ещё выпить. Несмотря на все его позёрские заявления о беспокойстве по поводу моего пьяного состояния. Я ему нравлюсь именно таким. Податливым. До тех пор, пока я не отключаюсь, становясь грязным. Затем он предложил несколько дорожек чего-то, что он никогда не удостаивал меня чести идентифицировать. Не кокс. Что-то более синтетическое, что скорее усыпляет, чем стимулирует. Кетамин, возможно. Что бы это ни было, это всегда трахает меня сверх всякой меры, и выносит мозг. Это значительно облегчает возможность откинуться и принимать тот вид жёстких, безжалостных трахов, которые он так любит совершать. Так или иначе у меня нет особого выбора. Но кетамин даёт небольшой подъём, который нужен, чтобы вскрыть свой череп, вытащить мозг и положить на прикроватный столик в качестве терпеливого наблюдателя, вместо участника. Что не причиняет боли. Сейчас я бы хотел оказаться в своей кровати, поощряя мозг продолжать погружаться в забвение дырявой памяти. К несчастью, не могу. Я нахожусь снаружи, в мире, мы движемся к зиме, не так уж тепло, всё равно ярко как блядь. Это прохладный, хрупкий вид яркости, который освещает каждую поверхность и который почему-то пахнет инеем. Мои дерьмовые солнцезащитные очки из магазина за доллар не помогают. Я быстро переоделся в одежду, на которой нет спермы и крови, после того как забрал свой «Ниндзя», который у меня с семнадцати лет и который тоже видел и лучшие дни из бара и поехал в трейлер. Теперь я направляюсь в больницу на Ford Lazer 1996 года Лолы, который необъяснимым образом до сих пор на ходу, потому что она наконец-то возвращается домой. Она пробыла в Отделении интенсивной терапии четыре дня, а затем я полагаю, на больничном языке это означает общую палату ещё шесть. Я ненавижу видеть её там, но не могу не навещать и оставлять совсем одну. Будет хорошо, когда она вернется домой. Мне просто нужно сконцентрироваться, чтобы она не заметила хромоту, которую я подцепил прошлой ночью. И, надеюсь, синяки с прошлой недели сошли. Проходит много времени в ожидании в её больничной палате, прежде чем все документы на выписку улажены. Она, кажется, в хорошем настроении. Она рада видеть меня тем искренним, нетребовательным образом, который удаётся только ей. В конце концов, мы всё улаживаем, и я везу её к выходу в инвалидной коляске, и мы втискиваемся в машину. -Ты выглядишь усталым, Апо, - говорит она, как только мы выезжаем на дорогу. В этом нет обвинения, но это всё равно заставляет меня напрячься. -Так и есть. Я был занят. Но я рад, что ты возвращаешься домой. Мой голос деревянный, когда говорю, но, по крайней мере, мы соскользнули в то пространство для разговора, где оба молчаливо соглашаемся не вдаваться в подробности. Я не питаю иллюзий, она знает, что я занимаюсь незаконным дерьмом. Но нам слишком нужны деньги, чтобы ссориться из-за этого. Её социальное обеспечение покрывает не так много. -Тебе всё ещё нужно заботиться о себе. Ты ел? Я пожимаю плечами, потому что это проще, чем сказать «нет». Она издаёт недовольный звук и возится со своей сумочкой. -Я приготовлю еду, как только мы будем дома, и тогда мы сможем провести тихий, спокойный вечер. Как звучит? Честно, как блядь рай. Но я не смогу остаться надолго, потому что у Имона для меня есть работа на вечер. Может быть, я смогу отделаться, притворившись, что иду спать, а затем улизну, чтобы она хоть раз не изводилась, волнуясь обо мне. -Конечно, Лола. Звучит хорошо.

***

К 10 вечера впервые за несколько недель чувствую себя расслабленным. Я сыт, потому что Лола настояла на готовке, хотя я пытался её остановить. Съесть настоящую горячую еду, приготовленную из в основном свежих овощей - это реальная перемена и утешает меня где-то глубоко в сердцевине. Она приготовила то, что называет «Озаркский синиган», это адаптированная версия рецепта из её детства, потому что здесь нельзя найти большинство фруктов и овощей. Это не аутентично, и куча ингредиентов в порошке или замороженные, но я вырос, питаясь именно этой версией блюда, так что для меня оно имеет вкус дома. Мы устроились перед телевизором, смотрим какую-то бездумную кулинарно-туристическую передачу, которая ей нравится, и я медленно погружаюсь в диван, когда мой телефон вибрирует. Мне так уютно, и я почти позволил себе забыть, что это должно случиться. Тело немедленно переходит в состояние повышенной готовности. Его здесь нет, но нервная система ведёт себя так, будто он здесь. Я ругаю себя за то, что так расслабился, и переключение, которое я проделывал миллион раз, слишком резкое; как прыжок в ледяную воду. Я не шевелю и мускулом, потому что часть этого состояния ума - быть как кролик под пристальным взглядом ястреба. Неподвижным и безмолвным, надеясь, что тебя пропустят, но каждый мускул натянут тугой струной и готов рвануть, если понадобится. Лола замечает. -Что случилось? - спрашивает она, хмурясь, как будто знает, что я собираюсь ей солгать. Это меня не останавливает. -Ничего. Я думаю, уже пора спать. Я устал, как ты и сказала. Наступает долгое, трепетное молчание, я практически чувствую, как она взвешивает, сейчас ли время говорить или нет. -Я тоже устала. - Она снова делает паузу, и я очень обеспокоен тем, что сейчас выйдет из её рта. - Завтра мы сядем и поговорим обо всём этом. Потому что я молчала слишком долго, и мне надоело видеть тебя в таком виде. А теперь иди в кровать. Спать. Немного сникаю под её твёрдым взглядом, но киваю и вежливо соглашаюсь. Я жду этого разговора даже меньше, чем жду сегодняшнего вечера, потому что я не имею понятия, что из этого выйдет, но это проблема завтрашнего дня. Если она решит, что с неё хватит и со мной это последняя капля, я полагаю могу с этим справиться. Это не в первый раз, когда меня бросает тот, кто должен любить меня. Я уже привык. Проходит ещё почти час, прежде чем убрана посуда, мы «в кровати», и я могу улизнуть. Затем просто быстрое шмыганье через окно ванной и короткое падение на пустырь позади трейлера. Я наполовину иду, наполовину бегу трусцой, пока не добираюсь до главной дороги, далеко от её поля зрения, и довольно скоро я вижу знакомые фары, надвигающиеся на меня, как инопланетный космический корабль, готовый поднять меня на борт.

***

-Ты не торопился. Он не говорил первые десять минут, пока мы ехали, и это единственные слова, которые вышли из его рта. Я мог бы рассказать ему о том, что забирал свою бабушку из больницы, потому что это рациональное оправдание, даже для карьерных преступников. Но очень стараюсь не напоминать ему, что она существует и что её гипотетически можно использовать как рычаг против меня. -Прости, Имон, - единственные слова, которые выходят из моего рта, потому что хреновое оправдание будет приглашением к драке, которую я проиграю. Даже если бы у него не было всей власти здесь, я всё равно проиграл. Я никогда не встречал никого, настолько способного извращать всё, что я говорю. Он всегда каким-то образом не убедит меня, что это я здесь мудак. Или просто сумасшедший. Или и то, и другое. Он убийца и гангстер, и выглядит соответственно, несмотря на молодость. И каким-то образом может уговорить любого поверить ему в чём угодно. Опускается маска добродушия и чрезмерной рациональности. Как будто всё, что он говорит, настолько разумно и его правота - это предрешённый вывод. Никто и никогда не должен с ним разговаривать. Это самый быстрый способ усомниться в собственном психическом здоровье. Он ничего не говорит, и напряжение продолжает нарастать, я представляю, что может последовать дальше. Всё настолько плохо, когда он тянется к панели, чтобы настроить кондиционер, я вздрагиваю. Я хорошо умею это контролировать, но сейчас чувствую, будто все нервные окончания танцуют на колючей проволоке. Я всё ещё хрупок от похмелья, и слишком мало спал на прошлой неделе. Не удивлюсь, если куски меня начнут отслаиваться и уноситься ветром, как мёртвые листья. Имон просто смеётся. Глубоким смехом, как будто моё вздрагивание совершенно абсурдно. Затем смотрит на меня искоса, это можно назвать нежным взглядом, если бы я не видел кипящий, хищный гнев под ним. Потребность вести себя как ребёнок, каким он меня считает, и провалиться в своё сиденье непреодолима. Я иду на уступку, натягивая рукава своего худи на руки. Это немного, но лучшее, что могу сделать, не показывая ему, насколько хрупким я себя сейчас чувствую. Всё ещё не знаю, куда мы направляемся, но знаю, что лучше не спрашивать. Просто прикусываю язык и изо всех сил стараюсь оставаться неподвижным и невидимым. Имон остаётся тихим, слава богу, лишь изредка жалуясь на Банну и драме, которая у него в последнее время. Я стараюсь это не слушать. Когда меня изначально завербовали в организацию, я знал, что она дерьмовая и неэтичная, но это казалось единственным способом потенциально заработать приличные деньги, учитывая мою историю. Было несколько грандиозных мыслей о продвижении по служебной лестнице и становлении могущественным и уважаемым, что явно тупо блядь. Как будто моя очевидная квирность и очевидная не-белизна уже не подрезали мне сухожилия, признавали они это или нет. Я всегда оставался просто малышом-новобранцем, когда Имон положил на меня глаз и объявил своей собственностью. Он обещал, что его внимание принесёт все дополнительные продвижения, но сделало терпимым изгоем. Все немедленно перешли от восприятия меня как ребёнка с потенциалом к восприятию меня либо как жертвы, либо как шлюхи. Ни то, ни другое не работает в таких условиях. Это старомодные парни, которые уважают силу и независимость. Они терпят Имона и его причуды с квирностью, потому что он очевидно главный. Но я… Я на ступеньку выше казарменной крольчихи. Или, может быть, на ступеньку ниже. Я уже не знаю. Кому блядь какое дело? Но я не могу изменить это сейчас. Меня вытряхивает из потока мыслей, когда Имон съезжает на боковую дорогу. Мы на краю города, но всё ещё близко, он освещён и не полностью безлюден. Я не знаю, что он планирует, но у меня уже плохое предчувствие по этому поводу. Имон начинает говорить быстро и тихо, пока он притормаживает у деревьев и выключает фары. -В конце этой дороги маленькая лавка кормов, которая продолжает отказываться от наших услуг. Мне нужно, чтобы ты пробрался внутрь и разгромил место. Сделай как можно больше беспорядка, забери любое ценное дерьмо, которое сможешь ухватить. Возьми баллончик с краской и оставь какую-нибудь бредовую расово-ненавистническую граффити, чтобы они подумали, что это сделали мудаки из Арийской Нации. Всё, что сможешь, чтобы убедить их прийти ко мне, умоляя о защите. Они думают, что могут положиться на копов, и мы собираемся доказать, насколько это тупо. Понял? Пока слова доходят до меня, ужас ударяет в кишки, как свинец. Но я уже тянусь за вещами, которые мне понадобятся, все в его машине. Баллончик с краской. Набор отмычек, потому что я лучше справляюсь с тонкой работой, чем с грубой силой, если один. Бафф чтобы прикрыть лицо, на всякий случай, Имон всегда достаёт эти с черепами, я думаю, настолько ребяческие, что лучше быть арестованным, чем пойманным в таком. Глушилка сотовой связи и глушилка Wi-Fi, чтобы обойти их системы сигнализации. Как только всё это затолкано в карманы тактических штанов, которые я ношу именно по этой причине, я делаю паузу. -Ты уверен, что это хорошая идея? Слова вылетают, и я рефлекторно отшатываюсь, как только они оказываются на воле. Ставить под вопрос его приказы никогда для меня хорошо не заканчивалось. Но он, кажется, всё ещё катится на тех эндорфинах, которые выкачал из меня вчера, и я получаю поднятую бровь вместо чего-то более жестокого. -Почему это не должно быть? Я не хочу ему говорить, но чувствую, что уже выкопал себе могилу, так что терять уже нечего. -Ну, мы сделали то же самое в гараже Форда. И это было катастрофой. Всё, что мы сделали, взбесили его и устроили кучу драмы, плюс нас почти поймали. Лаки пырнул Сайласа, а его парень придушил меня, когда узнал, что я замешан. Если бы он умер, нам бы пиздец. Имон фыркает, будто это самая тупая вещь, которую я когда-либо говорил. Звук, который он издаёт часто, когда я открываю рот и говорю много тупого дерьма. Он отвечает, это с едва скрываемым презрением. -Если бы он умер, в мире стало бы на одного деревенщину меньше. - Он говорит это с презрением, как будто он не из того же места, что и Сайлас. - Копы ничего бы с этим не сделали. Они никогда не делают. И я думаю, что ситуация обернулась хорошо; может, я и не получил контракт на защиту, но приобрёл себе питомца-парамедика. То, что слащавый приятель Форда у нас в долгу, уже окупилось больше, чем я ожидал. Хотя, возможно, и нет, вы настолько тупые и постоянно спотыкаетесь о собственные ноги. На этот раз он смотрит мне прямо в глаза, когда говорит. Сразу же возникает ощущение, будто меня отшвырнуло на несколько недель назад, к тому времени, когда моё лицо было так разбито, что я подумывал доползти до Тристана, умоляя неофициально зашить. Я могу справиться сам. Но он добрый, даже зная, что я мудак, который ограбил автомастерскую его парня. Он отнёсся бы ко мне как к настоящему человеку, и в тот момент я жаждал этого. Все эти мысли заталкиваются глубоко в ментальный сейф, потому что они сейчас не помогают. И настороженный взгляд, который Имон бросает, провоцирует меня начать то, что я не могу закончить. Когда я опускаю глаза и смягчаю позу, он отчётливо видит, что победил. Снова. Были ли вообще сомнения? -Хорошо. А теперь иди и сделай работу, за которую я, блядь, плачу тебе. Мы знаем, что независимое мышление не твоя сильная сторона, так что тебе не мешало бы поменьше разевать рот. Если только это не твой способ попросить меня засунуть туда что-нибудь, что заткнёт тебя. Когда говорит, он потирает одной рукой свою промежность и то, что может быть соблазнительным, твёрдо попадает в категорию угрожающего. Не помогает и то, что он затем перетаскивает свою руку к пистолету, заткнутому за пояс, и поглаживает ствол тем же томным, чувственным движением. Я группируюсь и выкатываюсь из машины, прежде чем у него появится шанс проверить. Всё дерьмо, которое нужно, у меня в карманах, и прямо сейчас выбраться из этой машины кажется более важным, чем любая опасность, в которую я могу попасть.

***

Замок лёгкий. Система камер видеонаблюдения чертовски устаревшая, и мои глушилки справляются с ней без проблем. Никаких датчиков движения. Лавка кормов, вероятно, не ожидает ограбления. Когда я достаю баллончик с краской и пытаюсь себя накрутить, чтобы стать разрушительным, меня тяготит истощение, которое вцепилось за костный мозг. Глубже во мне, чем любая другая эмоция, которую я способен вместить. Но будто есть альтернатива. Затем я слышу голос, и начинается ад. И внутри, и снаружи меня. Адреналин побежал по моим венам, я отскакиваю в сторону, прежде чем тот, кому принадлежит голос, может меня увидеть. Это старик. Не супер старый, но достаточно старый и медленный. Слегка сгорбленный и выбирающий свой путь в темноте осторожно. -Кто здесь? - кричит он, звуча не так испуганно, как мне бы хотелось. Блядь. Мне нужно убираться отсюда, но я даже ещё не начал работать. Имон будет взбешён. Всего на секунду касаюсь пальцами маленького ножа, пристёгнутого к поясу. Того, что на крайний случай. Без сомнения, Имон хотел бы, чтобы я сделал что-то угрожающее и напугать мужчину, если не смогу нанести реальный ущерб магазину. Я не буду. Это делает меня дерьмовым преступником, но это чей-то дедушка. Мысль о том, чтобы до смерти напугать ради бессмысленных игр Имона, вызывает у меня тошноту. Я должен бежать. Вместо того чтобы двигаться к мужчине, боком, насколько это возможно на корточках, продвигаюсь по большому проходу в направлении дальней стены. Шорох говорит мне, что он слышит меня, но я быстрее, даже в этом положении. Меньше, чем через минуту я добрался до стены, а затем поспешил к выходу. Как только ноги ступают на сухую, утоптанную землю, я бегу спринтом. Камеры всё ещё отключены. Мне нужно двигаться быстрее и скрыться из виду, потому что он наверняка припрятал пистолет. Я запыхался и ввалился в машину Имона. Его глаза расширяются, очевидно, не ожидая меня так скоро и не ожидая, что я буду бежать. По инстинкту, он заводит двигатель и устремляется на главную дорогу, чтобы раствориться в движении. Мне требуется много времени, чтобы перевести дыхание. Адреналин от бега начинает испаряться, я получаю новую порцию страха. Потому что теперь, когда разум прояснился, остро осознаю, насколько взбешён будет Имон, когда поймёт, что я сделал. -Что случилось? Его голос заставляет моё внимание обостриться, но я подавляю позыв вздрогнуть. -Там был кто-то. Он вышел и увидел меня, так что мне пришлось бежать. -До или после того, как ты разгромил место? Я хочу солгать, но я знаю, это только ухудшит ситуацию. -До, - говорю я шёпотом. -Что? Говори громче. -До. Проблеск гордости появляется где-то глубоко в моей груди, и я поднимаю голову, чтобы встретиться с его взглядом. Он грозовой, и я могу представить, что проносится у него в голове. Тобиас неудачник блядь. Тобиас никогда не делает свою работу. Тобиас ставит под угрозу мою репутацию, и ему нельзя доверять. Лучше, если бы он был мёртв. Что-то в этом роде, я уверен. Когда меня встречает бесконечное, кипящее молчание, я понимаю, что всё будет хуже, чем я могу вообразить. Это только укрепляется, когда мы проезжаем поворот к дому моей лолы и продолжаем движение в сторону его дома. Может быть, это та ночь, из которой я не вернусь. Как только осознаю, во мне разливается хрупкое спокойствие. Прямо как прошлой ночью, в сознании мелькает лицо Гуннара. То, которое было злым, когда он увидел, что Имон пришёл забрать меня из бара. Я действительно надеюсь, что он заметит, когда меня не станет. Я знаю, что это жестоко, и ему лучше не грустить о неизбежном. Но маленькая часть меня продолжает быть эгоистичной и надеяться.