Бегущий Дикий

Я думал, что как только Гуннар уйдет, я буду чувствовать себя менее тревожно. Это казалось логичным. Неудобно вторгаться в чье-то пространство. Я не знаю его. Чувствую себя виноватым из-за того, что пользуюсь его добротой. Не говоря уже о том, что приходится лавировать между желанием бежать от него как можно дальше или желанием схватить его и поцеловать, и выложить все свои страдания к его ногам. Это изнурительно. И он никогда не просил ни о чем из этого. Чувство вины пульсирует во мне с низким, постоянным напряжением, пока я принимаю душ. Не знаю, почему я решил это сделать. Мне не нужен душ. Мне просто нужно уйти от Гуннара, чтобы я мог очистить голову и избежать его несчастных, жалеющих взглядов. Но теперь я мокрый, холодный и наполовину вымытый, моя лодыжка пульсирует так сильно, что я чувствую позыв заплакать. Нет. Эта ситуация уже достаточно унизительна. Если буду рыдать, теперь, когда я в безопасности и мне повезло встретить человека, кто заботится обо мне хотя я этого не заслуживаю, никогда не прощу себя. Вместо этого моюсь быстрее, затем наполовину подпрыгиваю наполовину падаю из ванны. Сажусь на унитаз, пока вытираюсь полотенцем, что, блядь, сладкое облегчение, и затем даю себе передышку перед лицом грандиозной задачи снова одеться. И когда наконец сижу неподвижно, слышу шум. Ничего особенного, просто слабое царапанье откуда-то из квартиры. Кровь жужжит в венах, и я чувствую, как собственное «я» отсоединяется от тела. Как будто готовлюсь к тому, что приближается. Как будто знаю, что это большее, чем просто шум. Он нашел меня. Это единственное объяснение. У меня есть тридцать секунд внутренних дебатов между попыткой быстро одеться и подготовить себя или просто сидеть здесь, смирившись с судьбой. В конечном итоге, останавливаюсь на чем-то среднем. Тяжелыми движениями натягиваю взятые напрокат спортивные штаны и худи, в котором спал. Он все еще немного пахнет Гуннаром, и намек на его теплый запах приземляет меня обратно в реальность. Возможно, больше, чем мне хотелось, прямо сейчас. Если то, что должно произойти, на самом деле происходит. Позволяю себе вздох, прежде чем медленно толкнуть дверь ванной. Мои шаги тихие как шепот из-за мышечной памяти, даже с моей разъебанной лодыжкой. Ненавижу, что мое тело продолжает вибрировать от страха, хотя я не показываю это внешне. Я уже привык к этому. Как только выхожу из ванной, оглядываюсь в поисках. Прячущегося в тенях, готового до чертиков напугать меня для собственного развлечения. Или стоящего посреди квартиры, как будто он владеет этим местом, и решенное дело, что я уйду с ним. Без лишних вопросов. Но здесь никого нет. Я следую дальше, двигаясь медленно и бесшумно, боль пульсирует все выше и выше по ноге с каждым осторожным шагом. На кухне никого нет. В гостиной никого нет, и негде спрятаться. Спальня единственная комната, которая отделена, но она тоже пуста. Нет никакой возможности, чтобы взрослый человек мог свернуть себя в крошечный шкаф Гуннара, но я все равно смотрю. Когда открываю дверь, мозг кричит мне, что это оно. Он здесь. И почти вижу его. Но когда не вижу ничего, кроме пижонских костюмов и воздуха, чувствую себя нелепо. Мне следует сесть. Прежде чем я рухну, или моя нога отвалится, или что-то в этом роде. Мысли и образы, дергают не позволяя расслабиться. Прохаживаюсь по квартире еще раз, задергивая все открытые жалюзи после того, как осмотрел все. Я беспокоюсь, что мельком увижу его на линии деревьев, но ничего. Не думаю, что он стал бы так прятаться. Если бы он знал, где я, он просто пришел за мной. У него нет причин прятаться. Здесь нет ничего, чего он боится. Проверяю, что каждое окно защелкнуто, вместе с дверями. Замираю на минуту, когда из лестничной клетки снаружи доносится еще один отдаленный скрип той, по которой я тащился, дезориентированный и отчаявшийся, всего несколько часов назад, но он прекращается. Когда во второй раз направляюсь к дивану, чувствую кратковременное побуждение снова проверить окна, но это настолько глупо. Обрушение - вежливый способ описать, как я перехожу из положения стоя в положение лежа на диване Гуннара. Как только я устроился в его глубоких, поношенных подушках, понимаю, что следовало принести пакет со льдом или эластичный бинт или что-то в этом роде. Ну, ладно. Сейчас слишком поздно. Я определенно не встану в ближайшее время, если только здание не будет гореть. Если Имон действительно проникнет, меня легко найти, и мы сможем быстро покончить с этим. Я сижу, слишком истощенный, чтобы думать, двигаться, или бояться. Но чем дольше это делаю, тем больше страх прокладывает себе путь в каждую клетку и обустраивает себе дом. Я ненавижу это. Мой разум смирился. Я не понимаю, почему тело не может принять это. Но нет. Вместо этого продолжаю вздрагивать и дрожать от каждого услышанного шума, как испуганное дикое существо, пока терпение не лопает. Мне нужно что-то, что угодно, чтобы успокоить себя. Отвлечение. Вечереет и низкий гул людей из бара внизу вроде как помогает. Но это также проталкивает мысль, что он может быть там, все глубже и глубже в мой мозг. Что произойдет, если бы я пошел вниз с Гуннаром, как он предлагал? Когда Имон войдет, каким путем быстрее всего выбежать из здания из-за стойки? Если побежать назад, это быстрее, но с меньшим количеством людей, которые потенциально могут мне помочь. Спереди больше людей, я могу представить лица каждого из них, когда они смотрят то на меня, то на него, пытаясь решить, кому верить. Тот, кто выглядит обезумевшим и слишком молодым, чтобы даже находиться в баре, или гангстер, который всегда спокоен собран и неизбежно с каким-то рациональным объяснением. Я его парень. Я обдолбался наркотиками. Мои гомофобные родители выгнали меня. Он пытается помочь мне исправиться. Ты не можешь верить словам, которые я говорю. Врачи сказали, что так и будет. У меня передозировка психотропными препаратами. Просто оставь меня с ним. Он знает, как уберечь меня от самого себя, когда я в таком состоянии. Ты можешь доверять ему. Он самый заслуживающий доверия гангстер. И так далее, и так далее, и так далее. Гуннар поверил бы мне, но пострадал бы сам. То же самое с Сэвом. Кася поверила бы мне, но она ненавидит меня слишком сильно, чтобы что-то с этим делать. Плюс, думаю, у нее есть дети. Никто не должен становиться сиротой из-за того, что их мама пыталась помочь спасти меня от ситуации, из которой мне никогда не суждено сбежать. Ни за что. Остальные люди внизу незнакомцы. Никто из них не встал бы на мою сторону. Они схватили бы меня для него думая, что они добрые самаритяне или какое-то дерьмо. Как всегда. Образы разыгрываются в голове на повторе. Наполняя тело адреналином, будто это действительно происходит, держа меня в напряжении. Готовым к бегству, даже если я сейчас один на диване Гуннара. Осознаю, что это потраченная впустую умственная энергия и активно истощает меня. Думать об этом без причины, учитывая, что этого никогда не произойдет, потому что я, блядь, не пойду вниз. Все бессмысленно. Но ничто не может успокоить мозг и удалить с карусели гипотетических сценариев, которые он создал для меня. Мне нужно что-то делать. В углу есть телевизор. Тишина официально, блядь, убивает меня. Порылся в поисках пульта и включил. У Гуннара, по-видимому, меньше подписок, чем у моей лолы, без разницы. У него есть Peacock. Может быть, ему нравятся странные нишевые виды спорта, вместе с его любовью к странной, модной одежде и игры в спасителя для поврежденных мужчин, которые сами приглашают себя в его дом. Мой взгляд мгновенно притягивается к длинному ряду фильмов ужасов, которые он мне предлагает, каждый с идентичными темными постерами. Повтор уже успокаивает. Бегло пролистываю их, пока не нахожу старый, который видел миллион раз: «Кэндимен». Нажимаю play и выкручиваю громкость так громко, как только могу, но, чтобы это не было слышно поверх музыки внизу. Я вздрагивал от каждого скрипа и стона в этом старом здании целый час, и мне нужно, чтобы это прекратилось. Как только окружающий шум и оглушительная, блядь, тишина этой пустой квартиры заглушается музыкой вступительных титров, я чувствую, как мышцы разжимаются одна за другой. Как только перестал двигаться, боль стала более настойчивой. Все пульсирует и ноет с головы до ног, делая невозможным по-настоящему отвлечься, но я позволяю звуку фильма притянуть мое внимание. Складываю себя и свое внимание в него, но, по сути, отсчитываю минуты, пока Гуннар вернется домой. Я устал. Так, блядь, устал. Но независимо от того, насколько расслаблен, идея спать, пока я здесь один не кажется правильной. Вместо этого я отключаюсь. Мое сознание дрейфует, перекатываясь из стороны в сторону, будто я катаюсь на нежной волне, но все же слишком быстро, чтобы отдельные мысли могли зацепиться. Когда «Кэндимен» заканчивается, ставлю «Хэллоуин». Затем пропускаю ранние сиквелы, потому что соотношение комедии к ужасам не в мою пользу, и перехожу к римейку-сиквелу. Затем к сиквелу римейка-сиквела. Не знаю, насколько глубоко погрузился во франшизу, когда Гуннар наконец возвращается домой. Я онемел и у меня нет сил пролезть через свой страх, услышав, как он открывает дверь. Кроме того, это Гуннар, он излишне внимательный. Он мягко стучит, прежде чем отпереть дверь своей собственной квартиры, а затем проскальзывает внутрь, выкрикивая мое имя. Приподнимаюсь с дивана, чтобы посмотреть на него, но это все, на что способен. Я лежал здесь так долго, не удивлюсь если увижу свой отпечаток. Я даже не вставал, чтобы пописать, но я ничего не пил с тех пор, как Гуннар налил мне кофе четырнадцать часов назад. Это нормально. Чем меньше я потребляю, тем меньше мне приходится двигаться и будить зверя, вонзившего зубы в мою лодыжку. В квартире темно. Только экран телевизора освещает пространство, потому что на улице тоже темно, и я удвоил ставку задернув все занавески, а по телевизору тоже ночь. Майкл Майерс тащит какую-то заблудшую девушку за волосы по ее газону, с оружием в руке, готовый к действию, не сдерживаемый ее слабыми пинками и криками. Я знаю, что она чувствует. Ну, не совсем, потому что я держу свои волосы короткими, насколько Имон мне позволяет, ему нравится иметь возможность схватить, но все же. Вибрации те же. Я могу посочувствовать, вымышленная кричащая девушка. -Ты в порядке? Голос Гуннара прорезает мои ментальные блуждания. Я пожимаю плечами. Это быстро становится моим ответом по умолчанию. -Да. Моя лодыжка болит, но все остальное в порядке. Как работа? -Знаешь, то же самое. Пьяные люди. Я научил Сэва готовить маргариту. Ты должен это видеть. Он притворялся, что не рад этому. Это было по-настоящему мило. Он отвечает мне, но я могу сказать по приглушенному тону его голоса, а также по морщинке между бровей, которую я едва могу разглядеть в темноте, что его внимание не на словах. -Ты уверен, что ты в порядке? - говорит он медленно, приближаясь к дивану. -Да? А что? -Можно я включу свет? Я снова пожимаю плечами, но, когда он включает лампу, яркость бьет сильно, и мне приходится щуриться. -Так-то лучше. Ты уверен, что ты хочешь смотреть это? Он снова смотрит то на меня, то на экран, но я, блядь, слишком устал, чтобы понять, о чем он говорит. -Я люблю эти фильмы. Кроме тех, что посередине. Почему? Гуннар не отвечает. Его хмурость продолжает углубляться, почти комично усугубляемая глубокими тенями, которые лампа отбрасывает через комнату. Он осматривает меня с головы до ног, теперь, когда у него есть свет, и на секунду я думаю, что он протянет руку и прикоснется ко мне. Однако он не делает этого. Я улавливаю закономерность. Гуннар касается меня только тогда, когда я на грани того, чтобы расколоться на маленькие фрагменты и его руки единственное, что может это остановить. Или, если он думает, что я упаду, как неуклюжий малыш, и сломаю шею в его квартире. -Тобиас, твоя лодыжка! Ты был так все это время? -Что…- начинаю я, но его резкие движения обрывают меня. Гуннар завелся, двигаясь вокруг меня. Он касается меня сейчас, но только для того, чтобы осторожно поднять мою ногу с пола, где она покоилась, и переложить ее на кучу подушек. Весь процесс заставляет меня ахнуть, но, когда смотрю на нее, понимаю, что она выглядит еще хуже. Полагаю, я слишком подавлен, чтобы заметить кровь, скопившуюся вокруг сустава. Он хватает пакеты со льдом из его, по-видимому, бесконечного запаса в морозилке, заворачивает их в непомерно пушистые маленькие полотенца, а затем аккуратно раскладывает. Когда заканчивает он отступает, чтобы оценить свою работу. Клянусь, проходит целая минута, прежде чем он кажется удовлетворенным. Он приносит мне еще два пакета со льдом для самых больших синяков на лице. Затем наконец садится, усаживая свою задницу на маленький пуфик рядом с журнальным столиком. Я сразу замечаю, что это отличается от того, что было раньше, когда он, казалось, был рад разделить диван и положить мою ногу к себе на колени. Я замечаю внезапное напряжение, и он избегает смотреть мне в глаза. Он смотрит на меня, конечно. Но это всегда на тело, и всегда клинически оценивая. Как будто я проблема, которую он пытается решить. Не так, как этим утром. -Тобиас, я думаю, нам стоит кое о чем поговорить. Ага. Вот и оно. Я бы встал, чтобы собрать свои вещи, если бы они у меня были. Хотя это довольно мудацкий поступок устроить меня всего уютно и все такое прямо перед тем, как выгнать. -Ты хочешь, чтобы я ушел. Это утверждение, а не вопрос. -Что? – он резко бросает на меня взгляд, но через несколько секунд снова отводит, проводя руками по своему лицу. - Нет. Вовсе нет, Тобиас. Ты можешь оставаться здесь так долго, как тебе нужно. Я хочу, чтобы ты остался здесь в безопасности. Я не об этом говорю. Что ж, теперь я понятия не имею, о чем он говорит, но это не хорошо, судя по его выражению лица. Я держу свой рот на замке и жду, когда он продолжит. -Прошлой ночью. И этим утром. И… Вообще все это, правда. Я не хочу, чтобы у тебя сложилось неправильное впечатление. - Он спотыкается о свои слова, я никогда не слышал от него этого. Обычно у него вся эта атмосфера уверенного в себе, секретного агента. Но прямо сейчас это ближе к «старшекласснику, читающему свою устную презентацию классу». Мило, если бы не было так снисходительно. -Думаю, что я уже пересек кучу границ, - продолжает он. - Ты в трудном положении, и я не хочу тебя запутывать. Или заставлять тебя думать, что ты мне чем-то обязан. Или что что-то более сложное, чем оно есть. Это едва имеет смысл сейчас, но я сложил кусочки вместе. Несмотря на то, что он думает, что у меня детский, невинный интеллект. -Ты не хочешь запутывать меня? - повторяю я. -Ты думаешь я смущен? Я растягиваю слово, не потому что не знаю, что он имел в виду, а потому что, честно говоря, поражен, что у него, блядь, хватило яиц сказать это мне. -Ты пережил достаточно, Тобиас. Я не хочу усугублять. По какой-то причине это раздражает. Разжигает искру гнева в моей груди в низкое пламя. Я слишком сломан, чтобы встать и двигаться, но нет никаких сомнений в том, что я чувствую, когда снова говорю. -Позволь мне уточнить. Ты думаешь я, блядь, настолько глуп, что оказался в ситуации, где мою задницу бесконечно подвергали насилию… И я выбрал остаться, вместо того чтобы столкнуться с последствиями ухода, пока последствия остаться не стали еще хуже… Ты думаешь, что из-за всего этого я просто какая-то беспомощная, неудачливая вещь. Я так привык быть шлюхой, что не могу разграничить доброту и насилие, и никогда не пойму, что ты не ожидаешь сексуального порабощения в обмен на мою безопасность. Я правильно понимаю? Глаза Гуннара расширяются. -Блядь, нет. Это не то, что я имел в виду. Ты знаешь, что это не то. Я игнорирую и продолжаю, потому что огонь во мне разгорается все сильнее с каждой секундой. -Или это потому, что я намного моложе тебя, и мое лицо выглядит еще моложе, и я весь невинный и отчаявшийся? Обреченный немедленно влюбиться в тебя за то, что ты проявил ко мне немного сострадания. Как щенок. Или утенок. Последние слова выходят медленно, позволяя каждому согласному звучать, чтобы донести мою точку зрения о том, насколько нелепо звучит, когда ты на самом деле произносишь внутренние мысли вслух. Гуннар был шокирован сначала, но теперь его лицо твердеет. -Хватит вкладывать слова в мой рот. Ты знаешь, это не то, что я имею в виду. -Да? Но это определенно то, что ты говоришь. О, бедный Тобиас. О, бедная жертва. О, он должен быть защищен от самого себя, потому что он слишком глуп, чтобы делать свои собственные хорошие выборы. Тебе когда-нибудь приходило в голову, что я полностью осознаю, что Имон ужасный выбор? Но ужасный выбор - это все же выбор, когда нет никаких других. Гуннар вздыхает, но не перебивает. -И, кроме того, даже если Имон обманул меня. Даже если бы я думал, что люблю его или без разницы, это все равно не оправдывает тебя, говорящего обо мне, как о ребенке. Я взрослый. Помоги мне или не помогай. Но не относись ко мне так, будто я слишком глуп, чтобы знать разницу между щедростью и принуждением, только потому что я испытал это. У меня, блядь есть опыт, чтобы знать, как выглядит принуждение. В n-ный раз в этом разговоре Гуннар проводит рукой по своему лицу, выглядя таким же уставшим как я себя чувствую. -Мне жаль. Это не то, что я имел в виду. Но тебе не стоит ныть и жаловаться, когда с тобой происходит эта ужасная вещь, а я пытаюсь установить границы, чтобы никто не пострадал. Любой из нас. Это необычная ситуация. Часть меня хочет сдаться, потому что он не на 100% неправ. Но гнев все еще ведет, и у меня достаточно накопленного. -Ради всего святого, Гуннар, если ты скажешь слово «границы» еще раз, я закричу. Гуннар качает головой. -Мне нужно принять душ. И поспать. Был долгий день. Ты предпочитаешь спать здесь или в кровати? Он встает, пока говорит, давая понять, что эта часть окончена. Я закатываю глаза, хотя и знаю, что это мелко. -Я в порядке здесь. Ты можешь спать в своей кровати. По крайней мере, здесь у меня есть телевизор, чтобы заполнить зияющую пасть тишины. -Ты уверен? Потому что ты все еще довольно… -Блядь, Гуннар, да. Я в порядке. Все, что я делал весь день, это лежал на этом диване, и это, вероятно, все, что я буду делать завтра. Ты ходил на работу, и ты вдвое больше меня. Спи в чертовой кровати. Он кивает, поворачивается и направляется в ванную. Я притворяюсь, что не вижу грусти в его глазах, даже когда запихиваю все в коробку, которая содержит все мои нежелательные эмоции. Мы можем повоевать из-за этого завтра. Или никогда. Или пока он не выгонит меня. Я, по правде говоря, почти перестал беспокоиться.