Бегущий Дикий

Тобиас не спит. Прошло три дня, как он появился в моей квартире, и я не знаю, спал ли он в общей сложности больше пары часов. На самом деле, с тех пор как он устроился на диване, чтобы я мог вернуть свою кровать, он почти не двигался. Телевизор работает двадцать четыре часа в сутки, и всегда включено самое отвратительное, травматичное дерьмо, какое можно найти. Свет есть только когда я его включаю. Он ест, прикладывает лед к своим травмам и принимает ибупрофен, если я заставляю его, и, кроме этого, он просто лежит. Каждый божий день я хочу попросить его включить ситком или что-то подобное, прежде чем он погрузится глубже в то темное место, в котором пребывает его разум. Но не хочу рисковать очередным вербальным разгромом. Он продолжает настаивать, что с ним все в порядке. У нас не было больше инцидентов, подобных тому, что случился в первый день, когда он позволил прорваться своим эмоциям и уязвимости. Что облегчает мне задачу придерживаться всех тех глупых правил, которые я установил для себя, пока был внизу в баре в первую ночь, не думая о своем бизнесе. Никаких прикосновений, кроме тех случаев, когда нужно помочь ему передвигаться.   Не смотреть больше, чем это необходимо. Ничего, что он мог бы истолковать как флирт или романтику. Никаких уменьшительно-ласкательных имен. И ни черта не целуй его, идиот. Они казались простыми, но следовать им оказалось сложнее. Тобиас продолжает держаться со мной отстраненно после того, как мы поругались. Ссоры, которую я до сих пор не до конца понимаю. Неужели я действительно вел себя как настоящий мудак? У меня нет такого ощущения. Я хочу защитить его. Это не значит, что я думаю, будто он не может защитить себя. Я просто… хочу. Хочу защитить себя, прежде чем стану одержим, тем, с кем не могу позволить себе сблизиться. У меня есть бизнес, которым нужно управлять, и целая жизнь проблем, которые я продолжаю избегать. Тобиас может оправиться от этого, и тогда у него впереди еще вся его взрослая жизнь. Мысли продолжают кружиться, в голове становится так неистово. Я понимаю, что сжимаю челюсти, и мне приходится усилием разжимать ее. - Как дела, босс? Проблемы с парнем? Кася смотрит на меня с преувеличенной надутой губой, как будто я и так не могу понять, что она смеется надо мной, когда называла меня «боссом». -Твое неодобрение ядовито, как всегда. Часть слащавости сходит с ее лица. -Признай мои заслуги. Я не одобряю то, что ты ему помогаешь. Он заслуживает всей помощи, какую только может получить. Ты же знаешь, что я забаррикадирую лестницу своим телом, но не позволю кому-то подняться туда и ранить его сильнее, чем он уже ранен. Я просто указываю - чрезмерное вовлечение в сломанные вещи, от которых ты обещал держаться подальше, это определенно твоя визитная карточка. Я смотрю на нее. И все еще не могу понять, хочет ли она подразнить меня или высказать серьезную мысль. Кася делает шаг ко мне, понижая голос так, чтобы никто не мог подслушать. -Серьезно. Что ты будешь делать, когда он решит вернуться? Потому что вероятнее всего, он так и сделает. И это разобьет твое сердце вдребезги. Теперь, когда я присматриваюсь внимательнее, вижу напряжение вокруг ее глаз. Она всегда носит тяжелый, своего рода готический макияж, так что трудно добраться до её настоящей. Что, полагаю, и является целью. Но как только я это заметил, невозможно не увидеть, как измотано она выглядит. - С тобой все в порядке? Ведь это не похоже на тебя. Ты лучше всех знаешь, что выбраться из ужасных отношений возможно. Ты же никогда не возвращалась. А теперь посмотри на себя. - Я взмахиваю рукой в сторону бара. - Королева всей этой роскоши. Я пытаюсь рассмешить ее, но это не срабатывает. Она отводит взгляд и смотрит вдаль грустными глазами. -Да, я знаю, что просто держаться подальше недостаточно. Несмотря ни на что, бывший будет продолжать находить способы разрушить твою жизнь, пока, наконец, не получит то, чего хочет. Мы все умрем в конце. Это мрачное заключение не похоже на нее. Я никогда не знал никого, кто так красноречиво говорит о сложностях домашнего насилия, как Кася, как с точки зрения выжившей, так и с академической. Я хочу, чтобы она в конце концов взяла подсказку и стала социальным работником или кем-то подобным, как только выкарабкается из долгов, в которые ее вогнал бывший, а дети станут немного старше. Это говорит не она. -Что случилось? Он приходил к дому? Она качает головой и делает шаг назад от меня. -Ничего не случилось. Все в порядке. Я просто чувствую себя мрачно. Я не верю ей. И приближаюсь к тому моменту, когда хочу запретить слово «в порядке» в своем присутствии. Но знаю свою подругу хорошо: если буду давить, она ответит тем же. Я смотрю на нее несколько секунд. -Я всегда здесь, Кася. Никогда не забывай об этом. Даже если кажется, что у меня полны руки. К черту, мы можем поселить тебя, твою сестру и всех твоих детей наверху, и превратить квартиру в крепость. Может, установить подъемный мост и поставить Сэва стражем, который заставляет отвечать на загадки, прежде чем ты сможешь перейти. Это не вызывает смеха, но уголок рта приподнимается в улыбке. -Ты болван. - Да, я знаю. - Слова выходят мягче, чем я предполагал. Момент кажется нежным, в основном потому, что он окружен всей болью, которую мы пережили вместе, и тяжестью нашей общей истории. Это заглушает гул бара, и только когда Кася наконец отворачивается, чтобы обслужить клиента в другом конце, я понимаю, что у меня новый клиент. -О, привет, - говорю я, приятно удивленный, обернувшись и увидев, как Майка прислонился к бару. - Неожиданно встретить тебя здесь. -Я не чувствую себя очень неожиданным, - говорит он со вздохом, глядя на грязную, помятую медицинскую одежду. Он все равно наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и что-то в этом дет облегчение. Я создал это место, чтобы оно было гостеприимным и открытым для всех. В этом есть нейтральность, которая нам нужна, чтобы выжить в районе, который не очень-то ценит малый бизнес, принадлежащий квир-людям. И хотя я оставил все свое «натуральное», фальшивое мачо-дерьмо в прошлом давным-давно, это не помешало мне навязать себе много нейтральности. Не прятаться. Не лгать. Но всегда нейтральным. Голос чуть ниже. Жесты осторожные и чуть менее выразительные. Ничего даже с малейшим намеком на лаванду [прим: lavender - «лаванду», здесь как символ квир-идентичности, нетрадиционности]. По крайней мере, когда я в смешанной компании. Сочетание этого с моим телосложением, и люди будут предполагать то, что они собираются предполагать. Мне не нужно лгать о себе, чтобы сойти за гетеросексуала. Но я перешел от «глубоко в чулане» здесь, к полной противоположности, когда переехал в Чикаго на учебу и бросился изо всех сил в каждый существующий стереотип, чтобы скомпенсировать это с лихвой. Затем вернулся сюда, к осторожной, безобидной пресности. Я никогда по-настоящему не знал, где бы находился в спектре, если бы не выступал всегда перед публикой. Но быть рядом с Майка, который отсюда и понимает всё. Он квир и чувствует себя в безопасности. С ним я могу расслабиться. Это расслабляет мышцы, о которых я даже не подозревал. Определенно все мышцы код-свитчинга, которые получают ежедневную тренировку. -Могу я налить тебе выпить? -Боже, да, - говорит Майка, облокачиваясь на барную стойку. - Я больше никогда не буду подменять дневную смену. Я ненавижу дни. Слишком много разговоров. Вся работа, но ты также должен соблюдать дресс-код, а также иметь дело со всеми докторами, которые думают, что заслуживают, чтобы им лизали задницу. И, клянусь, цокот каблуков и клавиш любого из руководства, следующего за мной по коридору «для быстрого разговора», будет преследовать мои гребаные сны. Я хочу примерно семь маргарит и внутривенный канал большого диаметра, чтобы влить их в свои вены. Я не могу не улыбнуться, потому что Майка так действует на людей. Даже не прекращая болтать. -Эй, Сэв! - Я выкрикиваю слова в пустоту, потому что он всегда прячется где-то. И даже если он, надеюсь все еще не занимается преступлениями, которыми он раньше зарабатывал на жизнь, его осведомленность об обстановке все еще безупречна. - Да? Он подходит ко мне, бесшумный и грациозный в своих движениях, хотя у него была ужасная травма, когда он начал работать здесь, и я не знаю, полностью ли он оправился от нее. Сэв стоит рядом со мной, но смотрит на Майку, который все еще облокачивается на барную стойку и дарит своему брату самую теплую улыбку. -Ты выглядишь ужасно, - говорит Сэв. -Ну, и тебе привет. Я чувствую себя ужасно. Мне нужен напиток, но Гуннар медлит. Ты сломаешь его коленные чашечки за меня? Пожалуйста-пожалуйста? Он порхает ресницами перед Сэвом, я фыркаю и простираю руки. -Погоди-погоди-погоди. Мне нужны мои коленные чашечки. Сэв, твой брат… -Сводный брат. - Они перебивают меня в унисон, прямо как тогда в квартире. Это становится традицией, но я решаю, что это камень, под который мне не нужно заглядывать. -Майка попросил очень большую маргариту. Почему бы тебе не показать ему, чему ты научился? Лицо Сэва замирает, словно я только что попросил его прочитать число пи с точностью до десяти знаков после запятой, но ухмылка Майки только расширяется. Он тихо хихикает. -Смотри на себя! Изучаешь дерьмо для взрослых парней на нормальной работе. Взгляд Сэва довольно пугающий, но Майка совершенно невозмутим. -Покажи-покажи-покажи мне! - Он протягивает руку через стойку и мягко касается запястья Сэва, и клянусь, несколько секунд я наблюдаю, как мужчина краснеет. -Неважно, - ворчит он, и игнорирует нас. Я не смотрю на него, потому что знаю, он пытается притвориться, что ему все равно, и он не хочет впечатлить своего сводного брата. Я наблюдаю за Майкой, который наблюдает за ним в экстазе, пока тот возится за барной стойкой, но затишье в разговоре заставляет меня кое-что осознать. - Могу я задать тебе вопрос? - М-м? - отвечает он, перетаскивая взгляд на меня через несколько секунд после того, как издает звук. - Да, в чем дело? - Я беспокоюсь о Тобиасе. Майка наклоняет голову из стороны в сторону и выдыхает. -Ну, этого следовало ожидать. Есть что-то конкретное, что тебя беспокоит? -Все, очевидно. Но он перестал вставать и двигаться пару дней назад. Я знаю, что ему нужно отдыхать, особенно с его голеностопом. Но действительно ли хорошо для него лежать совершенно неподвижно двадцать четыре часа в сутки? Прошло три дня, и я беспокоюсь, что он сольется диваном. Я чувствую, что он должен двигаться хотя бы немного. Сидеть. Разговаривать со мной, даже чтобы кричать на меня. Мне все равно. Просто что-то. Я вижу, как все слова поглощаются мозгом Майки, а затем пропускаются через мысленный сестринский калькулятор, который говорит ему, как исправлять людей словно волшебник. -Да, это не очень хорошо. Хотя я не удивлен. Пребывание в абьюзивной ситуации наносит огромный ущерб телу, даже когда тебя не подвергают активному физическому насилию. Постоянное пребывание на взводе изматывает. Теперь, когда он в безопасном месте, логично, что ему нужно восполнить многое. Но полное отсутствие движений не поможет. Особенно если он все время лежит плашмя. Ему нужно садиться и дышать нормально, иначе он может в конечном итоге угробить свои легкие. И двигать голеностопом, чтобы он не застыл. Переворачиваю проблему в уме. Уверен, после нашего последнего разговора, если попытаюсь сказать ему, что делать, он скажет мне засунуть это себе в задницу. Сэв наконец заканчивает делать самую медленную в мире маргариту. Она красивая. Это, по факту, чрезмерно большая порция, на льду, с аккуратным маленьким соленым краем и красивым гарниром. Все это заставляет меня испытывать гордость, и пусть это такая мелочь, и он взрослый. Но я чувствую себя менее нелепым, когда вижу на лицо Майки. Потому что он смотрит на Сэва так, словно тот и вправду сломал мои коленные чашечки для него, и это самый удивительный подарок, который он получал. Он ничего не говорит, но дарит своему сводному брату широкую улыбку, от которой тот снова краснеет и делает большой глоток. Как только он это делает, ведет себя так, словно собирается упасть в обморок. Затем делает еще один. -Да. Спасибо. Ты принес мне совершенство. Я возьму еще миллион, и ты можешь начать делать их для меня дома. Пока потягивает свой напиток, он улыбается, а Сэв продолжает молча ерзать под похвалой. Я ничего не понимаю в их динамике, и не уверен, что мне нужно. - Погоди. Гуннар, позволь мне задать тебе вопрос, - говорит Майка, когда вспоминает, что я снова существую. - Какова твоя цель здесь? - Где? Он кивает головой в направлении моей квартиры. - С ним. Помогая ему. Что ты хочешь из этого получить? Мне не нравятся чувства, которые вызывает во мне эта формулировка. - Я ничего не хочу. Ему нужна помощь. Майка размахивает рукой в мою сторону, словно может смахнуть мои слова. -Да, очевидно. И ты порядочный человек. Мы все хотим, чтобы он был в безопасности. Но ты хочешь быть тем, кто поможет ему? Или ты просто хочешь, чтобы он получил помощь, как будет проще? Типа, насколько ты вовлечен в этот процесс? Ни единого слова в английском языке для меня сейчас не существует. И даже если бы они существовали, я все равно не смог бы составить ответ на этот вопрос. Потому, что я не знаю или не готов в этом признаться. Возможно, и то, и другое. - Слушай, я вымотан. Он не спит, я не сплю, и не могу думать нормально. Сегодня тихо, так что я пойду наверх проверить. Сэв, ты можешь присмотреть за баром для меня? Кася сегодня закрывается. Может, вы двое заскочите, прежде чем отправитесь домой, и ты мог бы проверить его, Майка? Он, возможно, поговорит с тобой. Майка кивает. Выражение лица нейтрально, но он смотрит на меня очень внимательно. Не хочу говорить об этом. Я роюсь, пока не нахожу свой запасной ключ и отдаю его Сэву, затем говорю Касе, что буду наверху сегодня, если только им не понадоблюсь. Хотя, кажется, у нее все под контролем. Это еще одно доказательство того, что ее что-то напрягает. Всякий раз, когда что-то происходит, все, что она хочет делать, только работать. У нее внезапно появляется возможность быть тремя барменами одновременно, а также командовать нами по поводу недостаточной уборки или уровня запасов или чего-то еще, во что она решит направить свой гнев. Проходит всего несколько минут, и я бреду в квартиру и впускаю себя. Свет выключен, и шторы задернуты, как я и ожидал. Не уверен, какой фильм ужасов сейчас на телевизоре, но он реально гребано отвратительный. Кажется, женщина пилит свою собственную шею струной от пианино. Не знаю, что делать со всем этим. Я чувствую себя совершенно беспомощным так, как никогда раньше, а это не первая подобная ситуация. - Тобиас? - шепчу я, на случай если он спит. Конечно, нет. Его голова поднимается, чтобы он мог посмотреть на меня через спинку дивана, пока я приближаюсь. На нем то же пустое, отстраненное выражение, которое я видел утром. Я хочу прикоснуться к нему. Обнять. Что угодно, чтобы вернуть его немного в реальность, но контакт только вызовет проблемы. - Привет, - говорит он. Больше ничего. Он не спрашивает меня, почему я вернулся так рано, уверен он понятия не имеет который час. Меня накрывает внезапная волна гнева. Не гнева на него. Гнева на ситуацию и мою невероятную импотенцию в ней. Гнев от того, что я не помогаю ему, как бы сильно ни старался. И определенно гнев на мудака. - С тобой все в порядке? - Его губы искривляются, когда он смотрит на меня, но, я не знаю, как облечь свои бурные эмоции в слова. - Я ненавижу, что ты не прекращаешь смотреть это дерьмо. Это не полезно для тебя. Твоя жизнь была насилием, и теперь ты проводишь весь день, каждый день, наблюдая, как людей расчленяют. Это болезненно. Зачем ты это делаешь? Его лицо мрачнеет. На секунду я думаю, что он собирается накричать на меня. Я почти хочу этого. Когда открыл рот, я не собирался жаловаться, потому что осознаю, что это не мое дело. Но это бесило до чертиков последние три дня, так что, по-видимому, мозг решил, что сейчас время моим мелочным мыслям извергнуться, как горячая желчь. Когда он наконец говорит, это застает меня врасплох. Его голос тихий, но нет никаких сомнений ярость сочится в его тоне. - Почему тебе просто не сказать мне, как далеко мы заходим с твоим daddy-кинком? Потому что ты, блядь, не хочешь прикасаться ко мне, боясь, что это может быть сексуальным. Или ты желаешь этого, но тебя слишком тошнит от отвращения ко мне и моей жизни «насилия», чтобы вынести это. Но ты, черт возьми, любишь говорить мне, что лучше для меня. Что дальше? Ты собираешься прочитать мне лекцию о моем моральном облике или об опасностях насилия в СМИ, сбивающих меня с пути, а затем дрочить на свою собственную самоправедность? Начинаю чувствовать закономерность в наших спорах, и это не я побеждаю. Стараюсь сохранить свою позу мягкой и снизить напряженность, которая уже заполняет комнату. - Я спрашиваю, а не говорю. И не получаю от этого кайфа. Я знаю, что ты подозрителен к любому, кто ведет себя так, словно заботится о тебе. Это имеет смысл. Но я буду признателен, если ты не будешь использовать все, что я сказал, чтобы заставить меня чувствовать себя куском дерьма. Тобиас смеется, и это холодный, мертвый звук. - Я просто указываю на очевидное. Я слишком устал, чтобы танцевать вокруг истины с тобой. Вышвырни меня или не вышвырни. Мне все равно. Я чертовски истощен. И совершенно один. Только я и мои ебнутые мысли. Так что, да. Ты, возможно, думаешь, что фильмы ужасов все «зловещие» и все такое, но они намного лучше, чем то, что у меня в голове. Это расслабляет меня. Я не знаю почему. Но я знаю, если попытаюсь посмотреть романтическую комедию прямо сейчас, проткну своим поврежденным голеностопом гребаный плоский экран. Ты хотел, чтобы я убрался с твоей орбиты, так вот я здесь. Я забочусь о себе. Это не твоя проблема беспокоиться об этом. Я тру виски, определенно формируется головная боль от напряжения, тянущая за мысли и мою волю к существованию в равной степени. Всегда думал, что я хорош в общении с людьми, которые переживают самые темные моменты, но, когда дело доходит до Тобиаса, я не способен ни на что, кроме как ошибаться. -Я не говорил этого. Я не это имел в виду. Я не хочу, чтобы ты убрался с моей дороги. Я просто не хочу испортить тебя, будучи слишком близко. Он не отвечает. Его голова опускается, и я больше не могу видеть его глаза за спинкой дивана. Перемещаюсь и сажусь на краю у его ног. К черту. Я уже вижу, как правила рушатся перед лицом окружающей его печали. Он выглядит таким одиноким. И я вижу, как он устал, как хрупок. Но не заметил, насколько он уходит в себя из-за границ, которые я пытался установить. Не позволяя себе переосмысливать это, я беру его руку. Он сопротивляется, но слабо. -Тебе не положено прикасаться ко мне, помнишь. Я молод и впечатлителен. Кто знает, что я начну думать? И тогда я покрою своим повреждением твою идеально увлажненную кожу. - Прости. - Я снова хватаю его руку, не слишком крепко, чтобы он мог отдернуть ее, если захочет. - Прости. Я облажался. Я пытался хорошо к тебе относиться, и, думаю, только сделал хуже. Прости. Слова продолжают выходить на повторении, это единственное, что я ясно осознаю. Тобиас не смотрит на меня. Он смотрит вперед с каменным выражением, глаза сверкают в тусклом свете экрана телевизора. Становится все хуже и хуже, пока он наконец не вытирает их свободной рукой и не шмыгает носом. - Я, блядь, сыт по горло этим. Я чувствую себя сумасшедшим, - бормочет он, его голос густой. - Я чувствую себя в тысячу раз хуже сейчас, чем раньше. В этом нет никакого смысла. Есть смысл, но сейчас подходящее время объяснять. Он выглядит чертовски уставшим. - Прости. Это ужасно, и я сделал хуже. Я не должен оставлять тебя одного. Он кивает, все еще не глядя на меня. На телевизоре идут титры с какой-то жуткой музыкой. Я бы очень хотел выключить, но мне удается контролировать свои мудацкие позывы. Я не могу говорить ему, что делать. Но могу поощрять. Немного тяну его руку, притягивая в своем направлении. Это заставляет его взгляд устремиться ко мне, с вопросом в глазах. Все, что требуется, это небольшой кивок, и затем он взбирается через диван ко мне. Это самое большое движение, которое видел от него за такое долгое время, и кажется, я сделал правильный выбор. Тобиас взбирается на меня, пока я перемещаюсь на диван. Он немного колеблется, но как только убеждается, что я не собираюсь отталкивать его, устраивается на мне. Проходит минута, я лежу, опираясь на подлокотник старого дивана, с его телом, вытянутым поверх моего. Его лицо на моей груди и руки вокруг моих боков. Я не заслуживаю и доли такого доверия и чувствую, как его тело расслабляется. Мне удается зацепить одеяло, которое запуталось вокруг его ног, и натянуть на него.Затем нежно провожу пальцами вверх и вниз по его спине. - Ты ничего мне не должен, - говорит он, слова приглушены моим телом. Я ничего не говорю. В любом случае, только мои действия убедят его. Красивые слова ничего не стоят. Когда фильм заканчивается, он автоматически переключается на что-то столь же ужасное. Но темно, и громкость низкая, и я не хочу рисковать нарушить равновесие, которое он нашел. Глажу его по спине, и через несколько минут он заснул. Идиот. Не могу поверить, я убедил себя, что это будет плохо для него. Я не сплю, но меня убаюкивает равномерное движение его груди на моей. Время проходит, я смутно отслеживаю по фильму, на который стараюсь не смотреть. Я положил свой телефон на стойку, когда заходил, так что не могу проверить его. Первый намек на шум, поднимающийся по лестнице, заставляет мою кровь застыть, но требуется всего несколько секунд, чтобы соединить точки. Это подтверждается, когда слышу, как ключ, который я дал Сэву, поворачивается в замке. Я совершенно забыл, что просил их подняться. Они заходят тихо, Майка, должно быть, выпил еще несколько маргарит, пока ждал, потому что он заметно покачивается. Сэв протягивает руку, чтобы поддержать его. Как только они заходят и видят нас на диване, я смотрю на две пары поднятых бровей. Подношу один палец ко рту и качаю головой. - Не будите его, - шепчу я, почти неслышно. - Это первый раз, когда он спит за несколько дней. Может, вернетесь завтра? Они не говорят. Смотрят друг на друга и ведут какое-то безмолвное общение через зрительный контакт. Затем Сэв пожимает плечами Майка улыбается ему, и тепло улыбается мне. Он поднимает руку в безмолвном маленьком взмахе. Сэв вежливо кивает мне и выводит очень шаткого Майку из квартиры. Я слышу, как дверь закрывается, Сэв запирает ее, и мы снова одни. Мне просто нужно, чтобы он спал. Я могу беспокоиться обо всем остальном завтра.