Бегущий Дикий

Беспокойство тяжелым грузом лежит в моих внутренностях. Оно настолько глубоко, что я чувствую морскую болезнь, словно тихая больничная палата раскачивается из стороны в сторону. Его нет слишком долго. Я знаю, что с ним не может случиться ничего серьезного посреди оживленной больницы, даже если сейчас глубокая ночь. Но что, если врач сообщил ему плохие новости? Что, если он сейчас сходит с ума, и ему нужна поддержка? У нас не было возможности поговорить о его семье, но у меня чувство, что он считает свою бабушку единственным человеком на свете, кто его любит. Она милая. Сейчас она не в себе, то тихо шепчется с Тристаном, который присел у ее постели, то дремлет в темноте. Я рад, что у него такие отношения с ней, потому что не уверен, что у меня сейчас хватит душевных сил, чтобы быть открытым для новых людей. Я отсчитываю секунды, пока Тобиас не вернется, а мое сердце пытается выпрыгнуть из груди. Я смотрю на Тристана, ожидая, что он бросит мне одну из своих заранее заготовленных, обнадеживающих улыбок медика и снимет остроту всей этой тревоги. Вместо этого он смотрит на меня с таким же беспокойством. Аника снова спит, а руки Тристана плотно сцеплены у него на коленях, пока его взгляд мечется между мной и дверью. Когда он встает, мы оба понимаем почему, без единого слова. Мы быстро выходим в коридор по направлению к посту медсестер. Коридоры тускло освещены, но на посту полно нескольких медсестер, сидящих за компьютерами, их лица освещены экранами, пока они тихо стучат по клавиатурам или переговариваются между собой вполголоса. Я нигде не вижу медсестру, которая увела Тобиаса, но она все еще может быть с ним. Однако эта мысль совсем не успокаивает мои нервы. За столом, лицом к входу, сидит женщина. Она средних лет, с бронзовой кожей, ярким, но безупречным макияжем и гладким темным хвостом; от нее исходит общая аура авторитетности. -Мне не звонили насчет прямого перевода, Тристан. Что ты здесь делаешь? - говорит она, выглядя озабоченной, но не недоброй. -Вообще-то я не на смене, Марисель. Я пришел проведать пациентку и подвезти ее внука. Аника Таникон. Ты не знаешь, где ее медсестра? Она увела внука поговорить, и их нет уже слишком долго. Марисель смотрит на меня, вероятно, пытаясь понять, какое я имею отношение к этой истории, но потом отмахивается. Она быстро бросает взгляд на свой экран, но я сразу замечаю морщинку, которая образуется вокруг ее глаз. -Это странно. Ты сказал, медсестра, которая говорила с внуком, была женщиной? Вашей пациентке с момента поступления назначен Джеймсон, который мужчина и к тому же последние полчаса был на обеде. С кем вы разговаривали? Тристан и я смотрим друг на друга, но оба двигаемся медленно, как в сцене из фильма ужасов. Это сравнение моя голова раньше бы не придумала, пока Тобиас не заставил меня начать смотреть эти дурацкие фильмы, и теперь в моем мозгу проносятся еще более ужасающие картины того, что, возможно, сейчас происходит с ним. Как будто моему воображению нужна помощь. -Беги, - резко говорит Тристан, прежде чем потянуться к телефону на столе. -Какой добавочный у охраны? Этот вопрос адресован Марисель, которая явно ошеломлена, но сосредотачивается на Тристане с тем же аварийным гиперфокусом, который у него, кажется, включается в подобных ситуациях. Я не слышу ее ответа, потому что уже бегу. Понятия не имею, куда я бегу, но по крайней мере я наконец что-то делаю. Надеюсь, Тристан добивается от охраны, чтобы они заблокировали это место. Или, если ему не удастся убедить их пойти на такие крайности, по крайней мере, начать искать, куда Имон увел Тобиаса. Если это то, что происходит. Это то, что происходит? Другого объяснения нет. Та «медсестра» что-то говорила про реанимацию, так что я быстрым бегом следую за указателями над головой, петляя между медленно движущимися пациентами и еще более медленными лаборантами с их грёбаными огромными тележками, изо всех сил стараясь никого не снести по пути. Когда я наконец добираюсь туда, я не могу попасть внутрь без ключ-карты. Но отделение маленькое, всего лишь коридор с боксами по обеим сторонам, и двери прозрачные. Я понимаю, что Тобиаса там нет, если только его не держат где-то в углу, это маловероятно. Если он в ловушке, то это будет где-то подальше от всех врачей и медсестер. -Блядь! Я кричу громко, привлекая внимание людей вокруг, но мне плевать. Почему я еще не купил ему грёбаный телефон? Почему поверил, что он в безопасности, только потому что это общественное место? Почему вообще поверил, что смогу его защитить? Я облажался с самого начала. Я просто еще один человек в длинной череде людей в его жизни, которые его подводили. Теперь ему действительно нужна помощь, и не только меня нет рядом, я даже не знаю, где искать. Следующий час - это сплошное пятно. Думаю, это час, по крайней мере. Я продолжаю перемещаться по больнице, осматривая каждый этаж дюйм за дюймом, умоляя медсестер заглянуть туда, куда я не могу пройти. Тристану по крайней мере удалось связаться с охраной, потому что они тоже ищут, но их энтузиазм в лучшем случае прохладный. Они продолжают спрашивать, есть ли судебный запрет или подтверждение, что этот человек не ребенок. И я каждый раз отвечаю «нет», но, кажется, это до них не доходит. Как только они осознают факт, что это взрослый мужчина, которого, как мы полагаем, против его воли забрал другой взрослый мужчина, они словно закрываются. Им все равно, или они нам не верят, или не считают, что в их юрисдикции вмешиваться. Какая-то комбинация из вышеперечисленного. Я не знаю, и они не объясняют. Но чем больше мы ищем, независимо от того, сколько энергии Тристан вкладывает в отдачу приказов и использование всех своих профессиональных связей или личного влияния, становится ясно, что они не заинтересованы нам помочь. Это не ребенок, не пациент, и не тот, о ком они юридически обязаны заботиться. В конечном итоге: звоните в полицию или убирайтесь. Я колеблюсь примерно полторы минуты, прежде чем решаю позвонить копам. Я знаю, Тобиас не хотел бы этого. Я знаю, он взбесится, но сейчас не до этого. Имон теперь полностью осознал, что он способен сбежать. Блядь, где он его прячет и что планирует с ним сделать. Бабушка Тобиаса в максимальной безопасности, пока она здесь, по крайней мере. Тристан с этим разобрался, поговорив со старшей медсестрой об ограничении посетителей, пока Тобиас не найден. Я чувствую, что вот-вот развалюсь. Я никогда в жизни не чувствовал себя настолько бессильным. Ни за все те разы, когда я пытался помочь людям вернуть свою жизнь, с переменным успехом. Даже в первый раз, когда я столкнулся с подобным кошмаром, когда моя семья рухнула у меня на глазах, и я абсолютно ничего не сделал, чтобы остановить это. Воспоминания обо всем этом насилии и страдании я обычно так умело засовываю в темные закоулки разума, где им и место, пытаются выглянуть и посмотреть на меня. Но у меня нет на это времени. Я не могу изменить то, что случилось тогда. Я не могу изменить и то, что происходит сейчас. Но могу притворяться. Я жду полицию и смотрю на каждого человека, проходящего через холл, на случай если есть хоть малейший шанс, я выслежу Имона и Тобиаса. Прошло больше часа с его исчезновения. Он бродит где-то у всех на виду. Позвонил Сэву и разбудил. Он ничего не знает, но обещал поискать информацию. Тристан, кажется, тоже делает свои звонки в том же духе. Я хочу вернуться в Поссум Холлоу и искать его, но где? Это маленький городок, но не настолько. Где можно искать, если кто-то хочет спрятать человека? Но хорошо, что я этого не делаю. Потому что у копов есть ко мне вопросы. Тобиас мне не поверит, но я ненавижу копов не меньше его. Я делаю это только от отчаяния. Как только они прибывают в больницу, они хотят перенести этот разговор в участок. Тристан и я неохотно соглашаемся, но как только я переступаю порог участка, флешбэки бьют по мне с грубой силой. Мне было девятнадцать лет, когда меня двадцать два часа допрашивали об убийстве моего отца. Все сплошное пятно, но почему-то врезалось в память. Со временем выцвело и стерлось, но навсегда искривило поверхность. Воспоминания хаотичны. Скорее, это впечатления. Холод в камере предварительного заключения один из главных, как и голод. Это было давно, мои отпечатки пальцев снимали чернилами, а не цифровым способом, и я помню, как чернила покрыли каждый сантиметр моих рук. Это казалось намеренным, еще одним способом сломить меня. Необязательно делать такую грязь, но они были полны решимости сделать невозможным очиститься. То, что меня тыкали, толкали и изводили, было плохо, но почему-то именно эти чернила стали худшей частью. Ненавижу быть грязным, но они покрыли пальцы пленкой, которую я постоянно ощущал, и которая загрязняла все, к чему я прикасался. В конце концов, они попали на мое лицо, одежду и остальную кожу, заставляя каждую часть тела гореть от липкого, грязного, несмываемого ощущения. В какой-то момент стало настолько невыносимо, что даже затмило мое горе. -Значит, вы ему не родственник? - спросил Офицер Мудак. Его настоящее имя не Мудак, но я не помню и не хочу всматриваться в его жетон, чтобы выяснить. -Нет, он мой друг. Он жил у меня, чтобы скрыться от абьюзера. Офицер делает еще несколько заметок с бесстрастным лицом. -Да, я знаком с Имоном. Я видел их вместе раньше. Я видел, как этот парень тусовался с теми ребятами много раз. И еще сильно под кайфом, в твоем баре. - Он смотрит на меня серьезно. Не без сочувствия, но снисходительность в его взгляде неприкрыта, и я напрягаюсь. - Откуда ты знаешь, что он просто не ушел? Ты же знаешь, какие они. Такой парень ветреный. Он то сбегает, то остается. Имон действительно его абьюзит, или они просто колются и ссорятся? Невозможно знать, что творится в головах у таких людей. Слои за слоями того, что он только что сказал, приводят меня в ярость… Мне хочется перевернуть стол. Мне хочется перевернуть грёбаный стол, а затем пригвоздить его к нему горлом, пока я не объясню с исчерпывающими подробностями, насколько жестоко и ошибочно его отношение. Вместо этого делаю глубокий вдох и пытаюсь выпустить с выдохом крошечную долю напряжения. Я знаю, что у меня здесь нет власти. Я уже знаю, чем это кончится. Снисходительность, которую я получаю от копы, удваивается, но теперь она покрыта слоем неуместной жалости. Словно я какой-то бедный простофиля, которого надули и который слишком наивен, чтобы понять это. -Молодые, поврежденные парни вроде него меняют свое мнение. С моей точки зрения, они оба преступники. У меня нет места преступления, нет свидетельств насилия, а ты говоришь мне, что его так жестоко абьюзили, но нет больничных записей, и никто из вас не потрудился подать на запретительный приказ или даже обвинение в нападении. Что я должен думать? Я бью кулаком по столу. Это вспышка гнева, ослепительно белая и тут же задушенная, как и все остальные эмоции, яростно рвущиеся на поверхность прямо сейчас. -Он был слишком, блядь, напуган, - резко говорю я. - Он умолял меня не делать этого. Однако, коп воспринимает это спокойно. Он явно не считает меня угрозой. Вместо этого он просто протягивает руки, словно я лошадь, которую он пытается успокоить. -Я понимаю, откуда ты исходишь. Я прошу твоего грёбаного высочайшего разрешения, Офицер Мудак, но ты явно не понимаешь. -Знаю, ты о нем беспокоишься. Но я должен руководствоваться доказательствами, а никаких доказательств, кроме межличностных склок среди мелких преступников, а ты оказался на линии огня, нет. Ты уверен, что вы с Тобиасом не поссорились? Может, что-то, могло разозлить его и заставить побежать обратно к старым друзьям? Я фыркаю. Сколько бы раз я ни описывал отношения Имона и Тобиаса как насилие со стороны интимного партнера, он продолжает возвращаться к тому языку, к которому привык. Друзья. Приятели. Подельники. Он мечется туда-сюда, но неспособен назвать вещи своими именами, потому что это не помогло бы продать его теорию о том, что все это одно большое недоразумение, а Тобиас неблагополучный преступник, от которого нельзя ожидать, что он будет оставаться на одном месте при любых обстоятельствах. -Послушайте, офицер, - говорю я, заставляя себя казаться настолько рациональным, насколько возможно. - Тобиас не наркоман. Если вы видели его под кайфом, это потому, что Имон заставлял его. Он связался с преступниками только потому, что Имон заставлял его. - Ладно, технически это неправда, но мы говорим о общей картине. - Он взрослый, но им манипулировал и контролировал его влиятельный, жестокий преступник, еще с тех пор, когда он был подростком. Он отказывался выходить из моей квартиры, потому что до ужаса боится этого человека, боится, что Имон убьет его при следующей встрече, и единственная причина, по которой мы вышли сегодня вечером, то, что его бабушка в больнице. Он не успел ее увидеть, пришла медсестра, которая не была медсестрой, а затем исчез. Как это не является доказательством преступного умысла? Его похитили. Он пропал. Его удерживают против его воли, и один бог знает, что с ним делают. Он, возможно, уже мертв, а вы… Мой голос срывается, и я замолкаю. Чем дольше говорил, тем больше горячился, но в поведении человека напротив ничего не изменилось. Нет. Ничего. Словно, это большая трата его времени. Офицер Мудак вздыхает и наклоняется, хмуря брови он, вероятно, тренировался, чтобы выглядеть сочувствующим. -Слушай, приятель. Мои руки связаны. Я не могу завести дело о пропавшем без вести без доказательств, и, если этот человек объявится на месте ограбления или наркосделки через пару дней. Присматривай, продолжай расспрашивать о нем, и в следующий раз, когда он вернется к тебе, уговори его подать заявление, чтобы был бумажный след. Пока нет бумажного следа, ничего не произойдет. Такова жизнь. В моем воображении я переворачиваю стол. Бумаги разлетаются, а горячий кофе проливается на его рябое, дряблое лицо. Потом я разбиваю его череп и оставляю его здесь, пока вся кровь и спинномозговая жидкость медленно вытекают из его тела, и ухожу искать Тобиаса сам. В реальности я киваю. Не благодарю и не принимаю, что он говорит, потому что я не настолько слаб, но принимаю, что не смогу переубедить. По крайней мере, есть запись о том, что я пытался подать заявление. Я попробую то же самое завтра, и послезавтра, и через день. А также заставлю всех, кого знаю, доставать и активно расспрашивать всех, чтобы выяснить, не видел ли кто-нибудь Имона или Тобиаса. У меня нет власти. Либо это, либо ждать известий, что Тобиаса убили. Что я не готов обдумывать прямо сейчас.