Бегущий Дикий

Единственный плюс в том, что я не был долго в разлуке с Имоном. Чтобы мой мозг привык к свободе, а тело полностью «сбросило настройки». Мои внутренние защиты все еще на месте. Мне просто нужно их откопать. Возможно, они всегда будут там, независимо от того, как долго я буду вдали от него, словно моя ДНК искривилась и деформировалась, приняв форму, соответствующую только ему, и никому другому. От этой мысли меня бросает в дрожь от отвращения. Я бы хотел заползти в совершенно новое тело так же, как и в новую жизнь. Мне нужен сосуд, которого он никогда не касался. Но ни то, ни другое мне не светит, и мне нужно сосредоточиться на том, чтобы выжить здесь и сейчас. Если смогу. Часть меня всегда знала, это случится. Вместо того чтобы справляться с чувствами ярости, потери или отчаяния, есть только покорность судьбе. И истощение. Это эмоции, с которыми я умею обращаться. -Надеюсь, ты понимаешь, как я разочарован в тебе, питомец, - говорит Имон. Он хватает меня за волосы и трясет голову, демонстрируя собственничество уже в тысячный раз с тех пор, как мы сели в машину, а мы едва ли едем десять минут. Я отключаюсь. От боли, когда он дергает меня за волосы, от звука его голоса, от всего. Я топлю все это в синтетическом белом шуме, которым пытаюсь заполнить свой череп. Ни о чем не думать. Теперь все вне твоего контроля. Имон ведет машину превышая скорость, с одной рукой на руле и сигаретой между пальцев. Он постоянно забывает ее курить, пепел гаснет, и он заставляет меня доставать для него новую, а свою выбрасывает в окно. Его челюсть напряжена, и его обычный бессвязный бред о собственности еще более бессмысленный, чем обычно. Он не только забирает меня обратно, но еще и, блядь, под кайфом. Отлично. Имон не часто бывает в отключке. Он предпочитает контролировать ситуацию, и накачивает меня наркотиками до состояния пассивности, а затем осуществлять контроль без препятствий. Но когда он по-настоящему под кайфом, это не к добру. Все усиливается. Ярость, агрессия, подрывающая уверенность в себе, что явно лежит в основе всего. В такие времена я боюсь его больше всего, хотя именно тогда он с наибольшей вероятностью отрубится и позволит мне сделать ноги. В этот момент принимаю решение. Если он ослабеет, я убегу. Если нет, останусь. Я не могу с ним бороться. Это слишком опасно. Пока он бодрствует и настороже, я должен ждать вместе с ним. Если он убьет меня до того, как у меня появится шанс уйти, что ж, так тому и быть. -Мы едем домой? Знаю, мне не следует говорить и провоцировать, но я чувствую, как меня поглощает истощение. Мне нужно, чтобы этот вечер закончился. Скорее уже добраться до места, чтобы он мог сделать то, что собирается, и чтобы все это закончилось. Имон ухмыляется. Я вижу это краем глаза. Я больше не хочу знать, куда мы едем. Конечно, теперь, когда я поднял эту тему, он не оставляет ее в покое. -Мы едем в место получше. Не беспокойся, - говорит он. Я слышу, он измотанный, на нервах, словно, уже какое-то время под кайфом. Не знаю, видел ли я его когда-либо в таком состоянии, и это толкает мое сознание все глубже и глубже в темное место в задней части мозга, где я могу ждать, пока все закончится. Имон тянется через салон, хватает меня за челюсть и рывком притягивает к себе. Жест, который от Гуннара ощущался бы как чистейшее, ослепительное проявление собственности, вместо этого вызывает омерзение, я переключаюсь на сознательную попытку отключить каждое нервное окончание. Не хочу чувствовать его кожу на своей. Не хочу вдыхать его едкий запах или слышать его прерывистое дыхание, от которого у меня внутри все чешется. Я хочу вывернуться наизнанку, чтобы не осталось ничего, кроме крови и внутренностей, покрывающих меня, чтобы все, к чему он прикасается, было скользким, мокрым и настолько отвратительным, что он никогда больше не захочет прикасаться ко мне. Вместо этого он целует меня. Сильно, проталкивая свой язык в мой рот, пока я не откроюсь для него. Грубо и долго, я беспокоюсь, что покачивающаяся машина вот-вот перепрыгнет через ограждение или врежется в дерево, но он наконец отстраняется. По мне разливается сожаление, когда я понимаю, что мы не разобьемся, за которым быстро следует стыд, что я вообще об этом подумал. Как будто у меня есть сила контролировать, произойдет авария или нет. До конца поездки я только об этом и думаю. Схватить руль и дернуть его так сильно, чтобы мы столкнулись. Представляю, как его тело пробивает лобовое стекло и разрывается на куски, а я выживаю. Представляю, как он ранен, и я сумею прикончить его до приезда скорой, но никто никогда не узнает. Представляю, как он запутался в ремне безопасности со сломанной ногой, пока я медленно, тщательно душу его до смерти. Бесконечные варианты мелькают в мозгу, но в них мое тело остается совершенно неподвижным. Я едва дышу. Ничего не должно привлечь его внимание. Я знаю, что никогда ничего из этого не сделаю, но представлять это приносит эмоциональное облегчение. Возможно, погружение в стыд от неспособности что-то сделать и спасти себя, вот что на самом деле приносит облегчение. Блядь. Я просто хочу домой. Едва эта мысль проползает в мозгу, мне приходится моргнуть и посмотреть дважды, потому что мы заезжаем на парковку «Дикого Опоссума». Я не осознавал, что именно это я имел в виду, когда думал о «доме», но теперь, когда он передо мной… так и есть. Это дом. Так какого мы здесь? Парковка пуста, и все огни выключены. Давно уже закрыто, так что все остальные разошлись, и я уверен, что Гуннар ищет меня. От этой мысли мне больно, но я ничего не могу сделать, только отодвинуть все в сторону. -Пошли, питомец. Пора заслужить мое прощение. Имон практически выпрыгивает из машины, захлопывая за собой дверь с такой силой, что окно вибрирует, и я подпрыгиваю на сиденье. Я остаюсь застывшим. Это слишком. Чего бы он здесь ни хотел, он возьмет. Моя дверь распахивается так же грубо, затем пальцы снова в моих волосах, и вытаскивают из машины. Мне с трудом удается встать на ноги, Имон двигается быстро, насмехаясь надо мной. Мои колени волочатся по гравию парковки, пока меня волокут к бару, долго, разрывая джинсы и кожу под ней. Я никогда не пойму, почему он так любит таскать меня за волосы. Это унизительно. Я чувствую себя слабым и никчемным, словно меня вот-вот перекинут через его плечо или обменяют, как поврежденный скот. -Имон, пожалуйста, - я задыхаюсь, умоляя. Мне не нравится, что мы здесь, и нет сомнений, что цель причинить боль Гуннару. Если я смогу его умилостивить, возможно, смогу уберечь от этого Гуннара. - Поехали домой, детка. Я скучал по тебе. Позволь мне показать, как мне жаль. Слова словно пепел на языке. Моя рука ледяная, я тянусь к его члену, все еще стоя на коленях в гравии, но он видит меня насквозь. Он толкает меня к двери, непоколебимый к моим попыткам отвлечь его. Имон шарит в карманах с минуту, затем мой набор отмычек с мягким стуком падает к ногам. -Впусти нас. Если твой парень хочет вести себя тут как крутой, мне нужно показать ему, кто на самом деле заправляет в этом городе. Я говорил тебе, что собирался показать пример, пока остальные не подчинятся и не начнут платить мне за защиту. Это мог бы быть грёбаный магазин кормов, если бы ты не сдрейфил. Но теперь мы здесь из-за тебя. И именно он станет примером. Имон наклоняется, хватает меня за челюсть и приподнимает меня. -Вломись, уничтожь все, что он любит, а потом мы покажем ему, кому ты принадлежишь. Я не плачу. Это идеальный момент для одной-единственной слезы, скатившейся по щеке, пока пальцы Имона сжимают мое горло, и я осознаю, как дорого обойдется Гуннару мое присутствие в его жизни. Но способность чувствовать печаль осталась далеко позади. Все внутри пусто и оцепенело. Это умно. Имон заставляет меня уничтожить единственное место, куда я могу сбежать. Теперь нет смысла бороться. Все, что я могу делать, это ждать смерти.

***

Это уже даже не похоже на «Дикого Опоссума». Обычно Имон использует меня для ограблений. Даже если это погром и захват, или что-то более разрушительное. Это жестокое, систематическое расчленение здания. Я даже не знаю, сколько мы здесь пробыли. Час, может два. Сигнализация отключена, так что попасть внутрь было легко, вероятно, потому что мы ушли в такой спешке, что тоже, блядь, моя вина. Там одна мигающая камера безопасности с широким углом обзора самого бара, которая наблюдала за мной все это время, не двигаясь. Такое чувство, будто она осуждает меня, хотя это и неодушевленный предмет. Абсурдно. Я и так осуждаю себя. Знаю, насколько я отвратителен. Я чувствовал это с каждым поврежденным куском дорогого оборудования или устроенным беспорядком. Пол скользкий от ликера, каждая поверхность отвратительна на ощупь, и нет ни одного провода или линии, которые не были бы перерезаны. Имон, конечно, носил бафф, когда попадал в поле зрения камеры. За это отвечу только я. Он не помогал. Он стоял, прислонившись к стойке, попивая liquor Гуннара и выкуривая еще грёбаных сигарет, указывая каждый раз, когда я что-то пропускал, и угрожающе подбадривая, когда чувствовал, что моя разрушительная энергия на исходе. Наконец, я чувствую себя опустошенным от каждой капли энергии, а комната выглядит, словно после урагана, я измотан, чтобы стать смелым. -Мы закончили? - спрашиваю я. Имон хихикает, прежде чем очень драматично втянуть немного порошка с впадины между большим и указательным пальцем, а затем закурить еще одну сигарету. -Не знаю, питомец. Как ты думаешь, его жизнь достаточно разрушена? Ты считаешь, что это достаточная цена за кражу у меня? Мой взгляд падает на пол, плечи бессильно опускаются, отягощенные чем-то, что не видит никто из нас. -Да. -Не знаю. Думаю, мне нужно еще кое-что, чтобы донести свою мысль. Он подзывает меня пальцем. Его бафф спущен, сигарета болтается у него между губ, и он стоит спиной к камере. Я двигаюсь к нему, словно волочу ноги по смоле. Когда я оказываюсь на расстоянии вытянутой руки, он хватает меня за майку и притягивает к себе, заставляя желудок провалиться, словно я только что достиг вершины американских горок. Я жду, когда он что-то сделает, но он двигается медленно. Словно у него все время мира. Это столь же раздражающе, сколь и угрожающе. Сигарета брошена на пол и затоптана, и это маленькое чудо, что не поджигает пол, блядь, учитывая, сколько крепкого алкоголя сейчас пропитало эти половицы. Он снова натягивает бафф, разворачивает меня и швыряет животом на стойку. Все лучшие воспоминания о том, как я сидел здесь с Гуннаром, стучатся в край моего сознания, но я изо всех сил стараюсь отгородиться от них. Они разрушены. Но мне не обязательно физически наблюдать, как они оскверняются и искажаются в моем воображении, пока Имон разрисовывает это место тем же отвратительным стилем, которым он разукрасил все мое существование. -Смотри в камеру, питомец, - говорит он, и его голос хриплый у моего уха, в садистской попытке быть соблазнительным. Мой желудок снова проваливается, когда я понимаю, что он собирается сделать. Я никогда не сопротивляюсь ему. Уже нет. Я знаю, это только усугубляет все. Но осознание вызывает во мне такой всплеск страха и стыда, что на секунду я перестаю соображать. -Нет, нет, нет, нет, нет, пожалуйста, Имон, - говорю я. Мои слова бессвязная мешанина, и паника в моем голосе очевидна. Только не здесь. Не там, где Гуннар это увидит. И так плохо, что он будет знать точно, что со мной случилось, не говоря уже о том, чтобы увидеть. Мне и так приходится бороться с постоянным голосом в голове, который твердит, что это все моя вина. Я не смогу этого делать, если буду представлять Гуннара, смотрящего на меня, каждый момент, когда я выбираю подчинение вместо боли, или покорность вместо смерти. Блядь. Пожалуйста, не заставляй меня делать это. -Я всегда говорил тебе, что случится, если ты ослушаешься меня, Тобиас, - говорит он, прижимая меня к стойке еще сильнее. - Хватит вести себя так, словно все это не твоя вина. Ты точно знал, чего ожидать. Он прав. Ну, он не прав, но он прав. Не моя вина в том, что он, блядь, психопат и направил свой садизм на меня. Не моя вина в том, что мне сдавали столько дерьмовых карт, что я падал от одного плохого решения к другому, пока не стал игрушкой для сумасшедшего, застряв в цикле насилия, из которого нет выхода. Но не следует удивляться, что мы оказались здесь. Позволить себе надеяться… Это моя вина. Это глупо. Весь стыд и разочарование, которые сейчас чувствую, потому что я позволил себе слишком много надежд и мечтаний о будущем, которое никогда не будет существовать. Я подавляю это. Все. Гуннара, будущее, мою собственную драгоценную человечность. Ничто из этого больше не реально. Раньше я расстраивался, что Гуннар будет разочарован, увидев, как я недостаточно сопротивляюсь. Что ж, он сейчас увидит, как я не сопротивляюсь вообще. Я сознательно делаю себя максимально вялым и податливым. Я надеваю льстивое выражение лица и сосредотачиваюсь на том, чтобы сделать все возможное, чтобы закончить это как можно быстрее и безболезненнее, особенно учитывая, сколько времени мне понадобилось, чтобы оправиться в прошлый раз, когда мы это делали. Позволить себе жить как человек стало моей первой ошибкой. Я не повторю ее снова. Давайте просто покончим с этим, блядь.