Бегущий Дикий

Когда я наконец добираюсь до дома, холодный, синеватый свет зари разрывает горизонт, а я чертовски измотан. Тристан высаживает меня на парковке «Дикого Опоссума» перед тем, как отправиться домой, чтобы и самому поспать, пообещав позвонить мне через несколько часов. Копы бесполезны. Я бесполезен. Никто не видел Имона. Тобиас в бегах, и прямо сейчас я пытаюсь понять, как мне уснуть в своей дерьмовой квартире без звука его дыхания рядом со мной. Первое, что я замечаю, это дверь, висящую настежь. Слишком рано для того, чтобы кто-то был здесь, даже для персонала. Я знаю, что мы уехали в спешке прошлой ночью, но не настолько же. Мой мозг немедленно выплевывает мысль, что это Тобиас. Это совершенно нелогично. Шанс, что он сбежит так быстро, ничтожен. У него даже нет ключа от этой двери, так что он не мог бы впустить себя сам. Но ничто из этого не останавливает меня, когда я несусь через парковку, холодный гравий летит брызгами позади меня, пока я не врываюсь в открытый дверной проем в отчаянной надежде, что он будет стоять внутри. Вместо этого я вижу… Я даже не уверен, что вижу. Это слишком. Требуется слишком много времени, чтобы отфильтровать всю сенсорную информацию, которую я получаю прямо сейчас, и собрать воедино полную картину того, что, блядь, произошло с моим баром. Пол липкий, когда переношу вес, и я опускаю взгляд, чтобы осознать, что он покрыт чем-то. Вероятно, выпивкой. Когда мои глаза снова поднимаются и осматривают комнату во второй раз, большее доходит до меня. Место разгромлено. Просто уничтожено. Каждый предмет. Я сам выбирал каждый сантиметр этого дурацкого декора. Дурацкие маленькие подставки, рекламная тумба с написанными мелом специальными предложениями на напитки, про которую все говорят, что она выглядит слишком по-хипстерски, всё это. И всё это превратилось в щебень. Я не знаю, как долго я брожу вокруг, делая неуверенный шаг за неуверенным шагом по пространству, которое раньше было моим любимым местом в мире. Вот разбитый барный стул, на котором, сидел Тобиас, когда он упивался в стельку в день перед тем, как появился у моей квартиры. Я не знаю, что делать. Я сохраняю спокойствие, когда, но прямо сейчас я понятия не имею, что делать. Мне нужно позвонить в страховую компанию. Мне нужно позвонить копам, хотя мое тело восстает при мысли снова их видеть после того, как я только что закончил с ними. Мне нужно позвонить Касе и Сэву. Мне нужно… Мне нужно… Мне нужно… Мне нужно, чтобы Тобиас вернулся. Я хочу, чтобы мой отец был здесь. Как бы это ни было жалко, эта навязчивая мысль заставляет что-то внутри меня сорваться, и я начинаю плакать. И не достойные слезы, тоже. Плакать, как маленький ребенок, уронивший мороженое. Плакать, словно я могу вытолкнуть весь стресс, и пот, и страх, и несчастье из моего тела через глазные яблоки, чтобы мне больше не пришлось с этим иметь дело. Это накрывает меня как волна, подкашивает в коленях, пока я не сажусь на отвратительном полу, прислонившись к бару, согнув руки на коленях и уткнувшись в них лицом. Я беру себя в руки через минуту. Не помню, когда в последний раз так плакал. Не то чтобы я считаю, что взрослые не должны выражать свои эмоции, но это слишком. Мне не нравится чувство, что мое тело увлекает меня за собой, и у меня нет выбора. Сглатываю с трудом, горло кажется густым и пережатым. Возьми себя в руки, Гуннар. Если под «взять себя в руки» я подразумевал, что смогу контролировать себя, начать пить на полу, тогда я так и делаю. Вот бутылка «Танкерея», с толстым слоем пыли, покрывающей всю эту зеленую стеклянную поверхность, из-за того, как редко ее используют. Она лежит на боку, перекатывается, но с закрытой крышкой и содержимым в целости. Я тянусь к ней благодарный за свой длинный торс и руки, потому что блядь, снова вставать и хватаю ее. Она теплая и, бог знает, сколько ей лет. Определенно не из тех запасов, что я пополнял с тех пор, как впервые открыл это место. Но прямо сейчас мне все равно. Я буду пить этот приторно-сладкий, травянистый напиток, пока он заставляет мою грудь гореть, а остальной мир терять четкость на некоторое время. Каждый раз, когда я смотрю на разрушенный бар, это накладывается на изображение тела моего отца в его разрушенном магазине, и каждый раз от этого сердце сжимается. Такое чувство, будто мозг и алкоголь соревнуются, чтобы увидеть, кто сможет захватить контроль над моим сознанием первым. Я отчаянно хочу, чтобы эти ужасные воспоминания откатились назад, потому что ворошить старую травму поможет мне не столкнуться с этой новой. Вот почему я пью с такой скоростью, с какой не пил уже много лет. В конце концов, чувствую себя лучше. Ну, не лучше, но более оцепеневшим. Вторгающиеся воспоминания о моем детстве откатываются назад, и я чувствую, что могу дышать. Я все еще скучаю по Тобиасу каждую секунду. Беспокойство о том, где он и что с ним происходит, никуда не девается. Я знаю. Но ничего не могу для него сделать прямо сейчас. Я думал это не в первый раз, но осознание того, что разрушение бара, скорее всего, связано с ненавистью Имона ко мне, внезапно накрывает меня с полной ясностью. И как только складываю кусочки воедино, части меня начинают просыпаться, и моя концентрация обостряется. Имон сделал это. Это единственное объяснение. С какой еще стати я стал мишенью? Обычные преступники могли бы меня ограбить. Но никто не утруждал бы себя причинением такого уровня разрушения. Я чувствую себя идиотом за то, что не сложил все воедино в ту же секунду, как переступил порог. Затем чувствую себя еще большим идиотом, потому что совершенно забыл о камере. Новой камере, которую я недавно установил из-за Тобиаса. Та, что все еще висит над баром, мигает зеленым, когда я вытягиваю шею, чтобы посмотреть вверх и через деревянную преграду. Я достаю свой телефон. Батарея на 12%, но, надеюсь, этого достаточно, чтобы увидеть, что произошло, прежде чем мне придется вставать, чтобы найти зарядное устройство. Приложение уже загружено и в него выполнен вход, я никогда не использовал эту чертову штуку, и у меня уходит несколько минут, чтобы понажимать вокруг и понять, как оно работает. Мне следовало оплатить систему оповещений. Но я подумал, что в этом нет необходимости, потому что у меня есть отдельные сигнализации по периметру, чтобы дать мне знать, если кто-то вломится после закрытия. Конечно, это работает только в том случае, если я включаю их, чего я не сделал. Тобиас был со мной, и мне было плевать, что произойдет со всем остальным. Как только я вызываю запись, она какое-то время буферизуется. Они разгромили мой Wi-Fi, я действую на неустойчивом покрытии 5G, которое здесь вроде как есть. С каждым моментом, который длится буферизация, я становлюсь все более тревожным. Загружайся, ублюдок. Покажи мне его, блядь, лицо. Я знаю, что он это сделал. Или его друзья. Кто-то пытался послать сообщение. Единственный плюс эта запись может быть использована, чтобы упечь его, и создать серьезные проблемы от копов. Или даже найти ключ к тому, куда он забрал Тобиаса. Или знак, что Тобиас еще жив. В равных долях ужас и облегчение накрывают меня, когда видео наконец буферизуется, потому что Тобиас жив. Или, по крайней мере, он был жив несколько часов назад. Вот он, зернистый и черно-белый, но все такой же прекрасный, я хочу протянуть руку через экран и вернуть его себе, прижать крепко и держать в безопасности. Это он разгромил бар. Он делал это как робот под присмотром человека с закрытым лицом, но которого я узнаю где угодно. Так что можно с уверенностью сказать, что это не его идея. Я не могу оторвать взгляд. Устанавливаю скорость воспроизведения на максимум, смотреть на душераздирающе зрелище. Тобиас выглядит совершенно оцепеневшим. Он методично работает, уничтожая все. Мой бедный мальчик. Я могу только представить, как сильно это ранит его. Зная, как глубока кроличья нора в его голове, уверен, он все это время думал, я буду в ярости на него. Я зол не на него. Но мой гнев очень реален. Он сопровождается безнадежным отчаянием, которое я давно не чувствовал. Может быть, я потратил слишком много своей жизни, пытаясь вытащить людей из таких ситуаций, только чтобы быть отвергнутым. Меня заставляют понять, насколько нереалистично по-настоящему помочь Тобиасу освободиться, как бы сильно я о нем ни заботился. Я любил своего брата больше всего на свете, и попытки помочь ему ни к чему не привели. Он все равно оказался в паутине саморазрушения, разрывая нашу семью в процессе и ставя черную метку на наших жизнях, которую мы никогда не смоем. Может, Тобиас такой же. Он, наверное, думает, что я увлечен его волной хаоса и разрушения, но это он увлечен моей. Потому что каждый, кого я хочу по-настоящему полюбить, оказывается таким, и чем сильнее я борюсь, спасая их, тем хуже становится. Отдаленно пытаюсь сопротивляться этим мыслям, потому что я не зря потратил все эти деньги на терапию, прежде чем они полностью сдвинули мое мышление, когда запись меняется. Они закончили крушить все, чем я владею. Я ожидаю, что они уйдут, но вместо этого Имон притягивает к себе Тобиаса. Как только я понимаю, что происходит, это намного хуже, чем все, что было до этого. Ничто из пережитого мной в жизни не подготовило меня к тому бессильному бешенству, которое я чувствую, когда запись продолжается. Наблюдать, как Имон ранит и совершает насилие над человеком, ради кого я готов мир на куски разорвать… Имон все это время поддерживает зрительный контакт с камерой. Он точно знает, что делает, и его послание получено. Вид его рук на коже, которой я поклонялся, заставляет желудок сжиматься, но я сдерживаюсь. Слезы здесь бесполезны. Как и ругань, или гнев. Я хочу, чтобы он, блядь, сдох. Я хочу найти и разрушить его жизнь хуже, чем он разрушал. Хочу, чтобы он вспоминал всю боль и страдания, которые причинил Тобиасу, как нежный сон по сравнению с тем, что ему предстоит страдать. Конечно, рациональная часть меня никогда не бывает по-настоящему безмолвной. Она напоминает мне, что я не Лиам Нисон, и это не фильм о мести. Реальность того, что я найду Имона, обезоружу, подвешу, чтобы замучить до смерти, а затем избегу юридических последствий, меньше нуля. Я не тот парень. И что более важно, если я когда-нибудь смогу забрать Тобиаса от него, Тобиас нуждается во мне гораздо больше, чем в изуродованном трупе Имона в обмен на то, что я проведу остаток жизни в тюрьме. По крайней мере, думаю, что я ему нужен. Надеюсь, что да. Я буду здесь для него, пока он будет хотеть меня. Это не так впечатляюще, как отрезанные пальцы в банке, но это то, что у меня есть. Мне просто нужно вернуть его домой. Все еще кипя от отвращения, я принимаю мгновенное решение и удаляю запись. Затем встаю, игнорируя легкое покачивание от джина, и уничтожаю камеру. Скажу копам, что это сделал тот, кто вломился. Не позволю, чтобы Тобиас взял на себя вину за это дерьмо. Если мне придется выслушать копа, который снисходительно будет мне говорить, что Тобиас взрослый человек, и маловероятно, что другой мужчина может заставить его делать что-то против его воли, я действительно превращусь в ангела-мстителя. Это, блядь, отвратительно. Трясущимися, наполненными ненавистью пальцами набираю 911. Я мысленно готовлюсь иметь дело со страховым возмещением, а также со всем тем мусором, который за этим последует. Я повторяю, себе снова и снова, что это ради Тобиаса. Езда по городу не спасет. Фантазии о потрошении Имона не спасут его, даже если я продолжу метаться. Прямо сейчас я не могу его спасти. Это разрывает меня на части. Все, что я могу сделать, это убедиться, что я здесь и вроде как на ногах, для того момента, когда он сумеет спасти себя. Снова.