Бегущий Дикий

Я всю дорогу назад из «Дикого Опоссума» чувствовал себя как зомби. Обычно, чем хуже состояние Имона, тем больше мой разум отключается. Так проще. Но почему-то та часть мозга, что позволяет мне отстраниться и уплывать прочь, пока я пассивно наблюдаю с безопасного расстояния, похоже, сломана. Я чувствую себя взвинченным и напряженным. Мои чувства выкручены на максимальный уровень, и я сверх осознаю каждое мелькание движения, звука и запаха. Имон продолжает быть невъебенно раздраженным. Барабанит пальцами, нюхает еще мета или кокса, курит одну сигарету за другой, словно это восьмидесятые, разглагольствует о своей блистательной победе над Гуннаром, которую он явно воспринимает как некоего рода соперничество. Что не имеет никакого смысла. Даже он должен это понимать. Соперничество подразумевает, что есть выбор, а у меня нет выбора. Если только он не думает, что у меня тоже нет выбора с Гуннаром, потому что именно так, по его мнению, работают отношения. И он соревнуется с Гуннаром за то, кто сможет удержать меня в башне на более крепкой цепи? Хрен его знает. Я хочу вернуться к состоянию изможденности и стресса. Взвинченная, настороженная, близкая к панике, то, к чему я не привык и это мне на хрен не нравится. Когда он наконец загоняет машину и ставит на парковку, я оглядываюсь. -Мы не едем домой? Его дом, разумеется. Не мой. Все мои дома стерты с лица земли самим фактом его существования. Мы на парковке мотеля. Все это место длинное, низкое и плоское, включая здание, и мы в пределах и видимости, и слышимости от шоссе. Это не сетевой мотель, и похоже, что он доживает последние дни перед тем, как его выкупит какая-нибудь сеть. Это наводит меня на мысль, что мы здесь скрываемся. -Нахер, - говорит Имон, прежде чем громко шмыгнуть носом. В моем сознании мелькает краткий образ того, как у него начинается носовое кровотечение, он истекает кровью до смерти прямо здесь, на парковке, но этого не происходит. - Мне надоело, что люди лезут не в свое дело. Все хотят лезть. У всех есть свое мнение. Ты должен меня благодарить. Если твой парень придет искать нас, я, блядь, убью его. По крайней мере, здесь мы вне системы, пока все не утихнет. Мне нужна всего пара дней, пока Патрик не остынет и не примет, что это я должен возглавить Банну. А ты составишь мне компанию. Боже, он действительно совсем охренел. Я чувствую его безумие на вкус, и трудно не вздохнуть. Эта проблема один из его величайших хитов. Патрик - его дерьмовый босс и мой, наверное, тоже, хотя я уверен, что он к этому моменту тоже хочет меня мертвым. Имон разглагольствует о том, чтобы стать его «преемником». Как будто какая-нибудь деревенская, задрипанная мафия захочет, чтобы их лидером был кто-то вроде него. Может, они и смогли бы смириться с тем, что он трахает мужчин. Может, они все купились на его спартанское дерьмо о настоящих мужчинах, утверждающих свое превосходство над другими, бла-бла-бла. Но кого бы он ни трахал, он все равно полный раздолбай. Я уверен, он не впечатлил их тем, что все это время бегал за мной по городу, потому что я уязвил его эго, сбежав. Должно быть, он забросил все, чем для них занимается, когда не под кокаином и не параноит. Смирившись, следую за ним к самому дальнему краю одноэтажного здания. Я на взводе, но держу это под контролем. Мотель разделен на несколько крыльев, они расходятся от главного входа, с комнатами по обе стороны крыла, и в каждую комнату можно попасть прямо с парковки. Мы в самом конце одного из крыльев. Уединенно, как он любит. Я не удивлюсь, если он выкупил комнаты вокруг нас и заплатил или пригрозил тому, что здесь выполняет роль хозяина, чтобы держались подальше. За все время, что я с ним, я много чего испытал. Но над всем этим всегда был фанерный шпон благопристойности. Неважно, сколько жестокости он проявлял, всегда присутствовала видимость отношений, и он утруждал себя поиском оправданий и убеждая меня, что все, что он делал, моя вина. Он учил меня. Поправлял. Наказывал. Он считал это продает его доминирование и мое подчинение. Чувствую, что на этот раз все вот-вот вылетит в окно. Я перехожу от постоянного, коварного ужаса в сочетании с короткими всплесками насилия к тому, что буду прикованным к батарее, пока кто-нибудь в конце концов не найдет мой труп. Вижу эту картину, как наяву, в мысленном взоре. Я не хочу умирать, прикованным к батарее. Странная мысль. Я не хочу умирать - должно быть законченным предложением. Так оно и есть. Вроде. Но из всех возможных вариантов будущего, что подсознание приготовило для меня, каждое со своим уровнем унижения и разложения, одно настолько, блядь безрадостное: умереть от голода после того, как сердце Имона разорвется от дешевого наркотика, который замешан на фентаниле. Или его казнит босс, и он не вернется, чтобы отпереть меня. Или что-то еще. Не знаю, почему я зациклился на этой мысли, но, ухватившись за нее, не могу отпустить. Я смирился с мыслью о смерти еще до того, как ее понял. Задолго до Имона. Это будущее для таких, как я. Но унылая, депрессивная, замедленная концепция на том, как я буду чахнуть в этой отвратительной комнате мотеля, заставляет меня схватить мир и, блядь, трясти его, пока такое долбанное дерьмо не перестанет происходить с людьми. Это тупо. Пустая трата. В этом нет никакого смысла, вот я здесь. Может, я снова отрываюсь от реальности, потому что такой ход мыслей странный, даже для меня. По какой-то причине, эта конкретная гипотетическая ситуация впилась в меня когтями. Я чувствую больше мотивации избежать своей участи-у-батареи, чем то, что Имон может для меня припасти или уже припас. Или, может, это затянувшаяся тень лица Гуннара на периферии моего зрения, говорящая мне, что я заслуживаю лучшего. Не знаю, заслуживаю ли. Я постоянно мечусь туда-сюда между тем, сколько из наказаний Имона я действительно заслужил своими слабостями и неудачами, и тем, насколько все это просто он, изрыгающий свою агрессию на мир. В некоторые дни мне кажется, что это все он. Иногда кажется, что это все я. По-разному. Сейчас знаю точно, я не заслуживаю этого. Я хочу домой. К тому, что от него осталось. К черту. Я лучше умру, пытаясь, чем буду медленно гнить здесь. Все эти мысли отвлекают меня, пока Имон торопливо загоняет нас внутрь. Он оглядывает пустынную парковку, словно кому-то здесь не плевать, что мы делаем. Он мог бы нагнуть меня прямо на парковке, и единственной реакцией, которую мы могли бы получить, кто-то дрочащий на нас. Внутри он не включает свет. Жалюзи опущены, и вся комната в беспорядке, словно он здесь уже какое-то время. На маленьком столике рядом с кроватью стоит недопитая бутылка виски, хотя пахнет не так плохо, и не ушел в запой. Возможно, он держался до последних пары дней. Если бы он был в отключке все это время, здесь было бы не так чисто. Имон швыряет свои ключи и телефон. Скидывает ботинки и штаны, плюхаясь на кровать, его пистолет, как всегда, кладется на тумбочку рядом с ним. Он следит за своим пистолетом, но не слишком пристально. Он знает, что я не посмею. И я действительно не посмею. Он может меня одолеть, и эта гребаная штука слишком легко может выстрелить в середине борьбы. Если я и сбегу, но не застрелив пистолетом, как бы соблазнительно это ни звучало. И также не задушив его подушкой или чем-то столь же драматичным. Не хочу признаваться себе в этом, но теперь, когда я наконец чувствую искру желания уйти, желания жить, я должен ухватиться за нее. Пока она не погасла от новой боли. Единственное оружие, что я могу использовать против него, это скорость и соблазнение. И в таком маленьком пространстве о скорости не может быть и речи. Части плана обрывочны в моем сознании, но я изо всех сил стараюсь собрать их во что-то полезное. Оглядываюсь, отчаянно пытаясь найти что-нибудь, что можно обратить в свою пользу, но ничего нет. Ничего, кроме его врожденных слабостей. В углу стоит маленький мини-холодильник, который выглядит так, словно вот-вот устроит пожар из-за замыкания. Я подхожу к нему и достаю одно пиво с покорным выражением лица. Затем скидываю ботинки и заползаю в кровать. Я лежу рядом с ним, словно жду разрешения. Он смотрит на меня с поднятыми бровями, я подключаюсь к каждому клочку ярости и печали, до которого могу дотянуться, и позволяю слезам течь. -Мне так жаль, - говорю я, тараторя, рыдая как можно более драматично. - Я не хотел сбегать. Прости. Я заглажу свою вину. Он выглядит слегка удивленным, но это быстро переходит в самодовольную, напыщенную усмешку. Когда ты искренне веришь, что ты достоин, тебя легко убедить. Имон позволяет мне прижиматься к его боку, хотя скованность и неумолимый дискомфорт его тела, прижатого к моему заметны, даже если бы я не испытывал к ному чертовой ненависти. Гуннар никогда не ощущался так. Везде, где Имон острый и твердый, Гуннар мягкий. Он такой же сильный, но его тело более плотное и основательное. У него такая манера ощущаться не только физически мягким, но и таять при малейшем моем прикосновении. Словно он гребаная подушка, созданная подстраиваться под мои формы. Имон создан, чтобы разрушать любую плоскость и поверхность, с которыми он соприкасается. Он нечто иное, острые углы и хрупкие, холодные текстуры. Но я притворяюсь. Не хочу осквернять воспоминания о Гуннаре, но это то, что мне нужно в этот момент. Позволяя себе вспомнить, каким он был подо мной, я могу бросаться на Имона, как самый раскаивающийся щенок, рыдая, всхлипывая и умоляя простить меня. Как только его рука находит затылок, я понимаю он клюнул на наживку. На секунду думаю о том, чтобы откусить его гребаный член. Я видел однажды фильм, где девушка откусила член парню и втерла что-то болезненное ему в глаза, чтобы сбежать. Я всегда храню эту сцену в особом, нежном месте в своем сердце. Ну, до тех пор, пока он не застрелит меня. Со всей дрянью, что он втянул в нос, я не знаю, что он вообще чувствует, и он определенно позволит ярости и наркотикам подпитывать его во время зверского расчленения. Нет, спасибо. Нужна долгая игра. Жалко и отвратительно, но безопасно. И единственное, что может доставить меня домой. Я хочу, блядь, домой. Итак, я заставляю себя плакать еще сильнее, зная, как ему это нравится, и позволяю ему, блядь, подталкивать меня. Наслаждайся, пока можешь, мудак. Если это то, что нужно, чтобы усыпить твою бдительность и снова заставить доверять мне, ладно. У меня ни осталось никакого достоинства, которое нужно защищать. Я просто хочу уйти целым. Я могу вынести еще немного наказания. Если придется.

***

Я думал, этого будет достаточно. Как только он заснет, я смогу уйти. Но нет, он не доверяет мне настолько. Неважно, как сильно я притворяюсь и унижаю себя в процессе. Он запирает дверь на ночь на дополнительный висячий замок и держит ключ на шее. Днем мы не выходим. Не знаю, что думают в Банне, где он, хотят ли они теперь и его смерти тоже. Не знаю, каков его конечный план, может у него его и плана нет. Он уходит в запой, оставаясь злым, но не настолько, чтобы стать глупым и уязвимым. Я вишу на волоске, и ничто не склоняется ни в одну, ни в другую сторону. Единственный плюс он еще не приковал меня буквально к батарее, но я чувствую, что это приближается. На третий день у нас заканчивается пиво и еда. -Иди, - говорит он, указывая на входную дверь дулом своего пистолета, пока я стою с отвисшей челюстью. - Иди в магазин. Можешь дойти пешком. Я щурюсь. Либо у него паранойя, либо он теперь и вправду в опасности, раз не хочет выходить из комнаты. Но это не объясняет, почему он позволил мне уйти. Он же не верит по-настоящему, что я вернусь. Медленно, не делая резких движений и не выглядя слишком взволнованным, я натягиваю ботинки. Встаю, стараясь не морщиться, мое тело протестует против любого движения после наказаний, что оно претерпело. Челюсть дрожит от боли, но, надеюсь, я скрываю это хорошо. Имон не любит слабость, если только специально для развлечения, не хочу злить его, прежде чем у меня появится шанс уйти. Я направляюсь к двери, сохраняя медленную и осторожную походку. Я уже почти чувствую солнечный свет на своем лице. Он бросает мне ключ от дополнительного замка, и мне удается поймать его дрожащими руками. Когда щелкает замок и засов отходит, каждая клетка моего тела, кажется, вздыхает с облегчением. Моя рука лежит на дверной ручке, когда он снова говорит, и звук его голоса заставляет меня застыть. -Если ты не вернешься через тридцать минут, твой парень умрет. Ага. Вот оно. В чем подвох. - Я не пойду убить его. Но там человек ждет, и потребуется один звонок. В ту же секунду, как перевернется последняя минута он, блядь, мертв. Ты меня слышишь? То же самое, если ты решишь, что можешь настучать копам. Или если что-то случится со мной. Если ты шагнешь за черту хоть на самую малость… Он умрет. Подумай об этом, пока будешь идти. У меня в животе сосет. Может он блефует. Или нет? Стоит ли так рисковать? Он не какой-нибудь злой гений с космическим лазером, нацеленным на голову Гуннара. У него не осталось союзников. Он полагает, что я слишком слаб и напуган, чтобы усомниться в этом. Он блефует. Верно? Так или иначе, выскальзываю из комнаты, не оглядываясь. Желудок сжимается, кислота взбалтывается во мне с каждым шагом. Чем дальше от комнаты, тем быстрее двигаюсь, пока почти не перехожу на бег. Я все еще направляюсь к магазину. Подсознание говорит мне, что я должен верить Имону и не рисковать жизнью Гуннара? Одно дело потерять собственную жизнь из-за глупости, но я не могу позволить ему заплатить цену. Я не могу добраться до Гуннара за полчаса. Я даже толком не знаю, где мы находимся, хотя уверен, что смогу сориентироваться через некоторое время. Оба варианта - азартная игра. Либо подчиняюсь Имону, и ничего не меняется, разве что я становлюсь на один закат ближе к концу. Либо бегу, и Гуннар может быть мертв к тому времени, как я доберусь до него. Будь у меня хорошее чутье, я бы не оказался в этой гребаной ситуации с самого начала. Пережевывание мыслей единственное, что у меня есть, и рациональность не играет в этом большой роли. Блядь. Может, он блефует. Он должен блефовать. Если нет.