Бегущий Дикий

К тому времени, как прибывают копы, гонка чувств, борющихся за право завладеть моим телом, заканчивается с равным результатом, и у руля во мне в равной степени присутствуют полное изнеможение и засевший страх. Тот факт, что Гуннар ещё жив и что никто не объявился, чтобы причинить ему вред, даже спустя часы после моего ухода от Имона... это обнадёживает. Но это ещё ни о чём не говорит. Может, Имон уснул и ещё не знает, что я сбежал. Или, может, ему пришлось потратить время, чтобы слинять из мотеля, на случай если я наведу на него копов, но позже он вернётся, чтобы прикончить нас обоих. Мы никогда по-настоящему не избавимся от него. Никто не может нас защитить. По крайней мере, пеший переход через весь город и половину пути по Шоссе 20, когда я нырял в кусты, скрываясь от каждой проезжающей машины, так измотал моё тело, что у страха не осталось точек опоры. Я чувствую, как он щёлкает внутри меня, словно двигатель, который пытается завестись, но так и не схватывает. Он просто есть. Ждёт. Похмелье беспокоит меня больше всего остального. Имон держал меня в такой же степени пьяным, как и сам последние три дня, если не больше, потому что он всегда так делает. Он ещё заставлял меня нюхать свой наркотик-загадку. Никакого сна, лишь бесконечное насилие и его паранойя. Моё тело хрупкое и сухое, желудок сводит, я не помню, когда ел в последний раз, а во рту вкус асфальта и смолы. По крайней мере, в этот раз моё нутро соответствует внешности. Мне бы попросить у Гуннара еды, но не могу заставить себя. Мне слишком комфортно. После того как первоначальный шок от всего прошёл, мы просто ждали копов. Он увёл меня в кабинку в дальнем углу. Сначала я не хотел тут сидеть, потому что слишком много раз сидел именно здесь с Имоном. Но Гуннар вдвинулся в угол, поставил обе ноги на длинное сиденье дивана и пригласил меня лечь между ними. Это приятно. Это ощущалось как крошечный осколок облегчения среди всего остального. На столе стоит стакан воды, который Кася доливала, пока не ушла домой к детям, и Гуннар постоянно подносит его ко рту, заставляя меня делать глотки. Я делаю, чтобы его не расстраивать, хотя мне не хотелось. Я просто хочу спать. Я лежу, прислонившись к груди и закутанный в его объятиях, когда копы наконец врываются внутрь. Они громкие, и всё, что они делают и говорят, слишком резко. Почти сразу я закрываю глаза и тихо молюсь, чтобы они ушли. Мне плевать, выставляет ли это меня слабым или жалким. Прямо сейчас я позволяю себе быть слабым. Меня больше не ебёт. Я не хочу разговаривать с копами, и не хочу принимать никакие решения. Пусть сегодня кто-то другой будет за главного. Если это делает меня жертвой или дерьмовым человеком, то, блядь, похуй. Что ещё нового? -Тобиас? - Гуннар шепчет мне на ухо, но я в ответ лишь ещё сильнее зажмуриваюсь и утыкаюсь лицом в его грудь, как ребёнок. Он не настаивает. Большой тёплой рукой гладит меня по волосам, а другой продолжает крепко держать. Я слышу, как он тихо разговаривает с копами у меня над головой, но я сознательно прилагаю усилия, чтобы не слышать, о чём они говорят. Однако это длится недолго. -Детка, можешь проснуться на секундочку, пожалуйста? Тьфу, как я могу продолжать его игнорировать, если он будет таким милым? Отвратительно. Я разлепляю свои липкие веки, даже если на это требуются силы десяти, блядь, мужиков, и позволяю миру вокруг обрести чёткость. Передо мной стоят двое мужчин в форме, их лица смесь жалости, неловкости и скуки. Потрясающе. -Можете рассказать, что произошло? - говорит тот, у которого темнее волосы и чуть более сочувствующее выражение лица. Хотя он всё так же переминается с ноги на ногу, словно ему хочется быть где угодно, только не здесь, пока его напарник погружается в полную скуку и смотрит в окно, засунув пальцы за бронежилет. Господи Иисусе, почему пережить это легче, чем рассказывать об этом? С максимально бесстрастным лицом и таким же тоном, потому что, чёрт побери, я не позволю этим двум придуркам заглянуть в мою голову вместе со всеми остальными, кому туда не позволено подглядывать, я отвечаю им. - Имон появился в больнице. Он отвёз меня в мотель, запер дверь навесным замком изнутри и продержал там три дня. Он накачивал меня наркотиками, трахал и сказал, что, если я попытаюсь сбежать, он убьёт меня. Гуннар напрягается подо мной, но ничего не говорит. Для него всё это не новость, но одно дело, когда я об этом говорю, а другое, когда это какая-то абстрактная концепция. Мне интересно, смотрел ли он записи с камер наблюдения, когда я разнёс бар. Я оглядываюсь, и воспоминания о той ночи и обо всём, что натворил. Затем вижу себя, согнутым над стойкой бара, в то время как Имон ухмыляется в грёбаную камеру, и то, насколько омерзительно Гуннару увидеть, как это происходит. Я очень тщательно вытеснял все эти мысли из головы, но как только ручеёк начинается, он превращается в потоп. - Блядь, - вырывается у меня, когда мой рот заполняется горькой слюной, а тело внезапно ощущается невесомым. Я соскальзываю с колен Гуннара, вырываюсь из его хватки и, расталкивая двух ошарашенных копов, оказываюсь на полу на четвереньках. Затем мой желудок выворачивает, снова и снова, и снова. Вся выпитая мною вода выходит наружу, но этого недостаточно. Я кашляю, слюна тянется у меня изо рта, слёзы текут из глаз, хотя, наверное, мне нельзя терять ещё больше жидкости. Желудок сводит судорогой, затем снова выворачивает, словно отчаянная, умирающая тварь даёт последний толчок против какого-то неподвижного препятствия. Что-то сжимается внутри меня, и жидкая субстанция заполняет горло, прежде чем выплеснуться на пол. Она ярко-жёлтая и больше похожа на сопли, чем на рвоту. Я много отвратительного повидал в жизни, но это одно из худших. Как только это вышло, мне не стало лучше, но я почувствовал пустоту. Судороги продолжаются, но они ослабевают, и я у пытаюсь перевести дух. Мир плыл перед глазами, и когда снова начинаю обрабатывать информацию, я опаздываю. Один из офицеров уже говорит по рации, запрашивая скорую и получая подтверждение от диспетчера. Гуннар склонился надо мной, его рука на моей спине. Но когда мне удаётся повернуться и взглянуть на него, он выглядит более взволнованным, чем я ожидал. -Что? - спрашиваю, мой голос настолько, блядь, хриплый, что я еле выталкиваю слово. - Ты нехорошо выглядишь, Тобиас. Может, нам стоит поехать в больницу. Он говорит, не переставая гладить по спине, но это никак не помогает подавить страх, который пронзает меня при этой мысли. - Нет! - я дёргаюсь прочь от него, борясь с новой волной тошноты. Я знаю, больница так же опасна, как и любое другое место. Имон может быть где угодно. Но они не могут вернуть меня туда, когда я только что выбрался оттуда. Гуннар вздыхает, и я понимаю, что он складывает два и два, почему я не хочу ехать. Не говоря уже о том, что меня совершенно не прельщает перспектива, чтобы кто-то, кроме него, прикасался ко мне, не то, что бы раздевал и тыкал во имя медицины. Я всё ещё сижу на корточках на полу, пытаясь избежать рвоты, хотя это в основном вода, и отодвигаюсь от копов так далеко, как только могу, без необходимости вставать и двигаться. -О, ты поедешь в больницу, пацан, - говорит Скучающий Офицер. - Я не хочу, чтобы с меня спросили, если ты вдруг скончаешься. Плюс, тебе нужно как-там-называется. Комплект для освидетельствования. Если ты хочешь подать заявление о сексуальном насилии, о котором ты говорил. - Он смотрит на другого офицера и, понизив голос, но всё же достаточно громко, чтобы я услышал, спрашивает: - Они ведь делают освидетельствование для мужчин, да? - Убирайтесь. Пошли нахуй. Оба. Мои глаза широко раскрываются, и я смотрю на Гуннара. Он кипит, скрежещет зубами и с трудом сдерживает собственную ярость. Я никогда не видел его таким. Он выглядит так, будто он десяти футов ростом, хотя он присел на корточки рядом со мной и моей блевотиной. Даже копы ошеломлены. - Нам нужно ваше заявление, сэр, - говорит Сочувствующий Коп, и в его голосе слышна усталость. - Тогда вы можете разговаривать с ним уважительно. Ему не нужно ехать в больницу, если он не хочет, ему не нужно проходить освидетельствование, а то, что вы двое стоите над ним, помыкаете и задаёте грубые вопросы, нихуя не помогает. Он выплёвывает слова по одному, словно ему лучше жевать огонь, чем объяснять. Это согревает, даже больше, чем худи, которое он накинул на меня, когда я пришёл, и в котором до сих пор плаваю. Они устроили взгляд-в-глаза дольше, чем я считаю необходимым, но, полагаю, я никогда не считал себя «альфа-самцом», так что это не совсем то, в чём я участвую. В конце концов, копы сдаются. Гуннар помогает мне подняться на диван. Стараюсь отгородить все мысли, которые заставили меня спрыгнуть и вывернуть свои кишки наизнанку. Копы неловко отходят в сторону, и все, кажется, довольны тем, чтобы оставить мою желудочную подкладку на полу на обозримое будущее. После этого копы задают свои вопросы унылым монотонным голосом, а я отвечаю как можно короче. Мне кажется, я уплываю куда-то, потому что не осознаю большую часть того, что говорю. Я чувствую кожу сиденья под собой, особенно потрескавшуюся часть, где он стыкуется с деревом, потому что трещины острые и колются, впиваясь в бедро. Чувствую руки Гуннара, пригвождающие меня к месту, потому что мы вернулись в то же положение, что и раньше. И я сбит запахом алкоголя и промышленного очистителя, который делает бар похожим, но в то же время другим. И всё. Это всё, что мои чувства готовы воспринимать. Всё остальное дымка. Кажется, я даю копам более подробную хронологию событий, а также описание мотеля. Рассказываю, как мне удалось уйти, и об угрозе, которую он высказал в адрес Гуннара. Рассказываю, сколько у него оружия. Говорю, что не знаю, куда он мог уйти, потому что он сейчас так, блядь, не в себе и в ссоре с Банной, что он может быть где угодно. Они делают пометки, прерывая разговор ненужными вздохами, но больше не произносят слов «комплект для освидетельствования». Имона никогда не поймают, а если и арестуют, то найдётся миллион вещей, в которых его обвинят. И никто не будет беспокоится, давал ли я согласие или подразумевал. Это не имеет значения. Я никогда больше не буду об этом говорить. Я позволяю им сфотографировать самые сильные из моих синяков, задираю рубашку и подставляю лицо к свету для них, но только чтобы покончить с этим как можно быстрее. По крайней мере, для снимков ко мне не нужно прикасаться. Они послали кого-то в мотель, как только я дал им описание, так что ещё до того, как мы закончили с допросом, к нам поступили новости, что Имона там нет и комната убрана. Безупречно убрана. Я не знаю, что это значит, мозг слишком затуманен, чтобы строить догадки. Скорая подъезжает без сирен, слава богу, потому что по какой-то причине мне кажется, что именно это могло бы отправить мой последний вибрирующий нерв в кататоническое состояние. Они паркуются у двери и включают синие огни, а затем вваливаются в бар. Я чуть расслабляюсь, когда узнаю Тристана. Штат сотрудников скорой в этом районе невелик, и я знаю почти всех из-за того, как часто мне приходилось вызывать скорую для Лолы. Но в Тристане есть что-то успокаивающее. У него полностью отсутствует манера общения с пациентами, и он всегда выглядит физически мощно. Может, это из-за того, что он, души не чает в ней. Они всегда шепчутся, словно они, блядь, друзья, а ей нужно как можно больше таких. Где-то в глубине души я надеюсь, что он навещал её в больнице, пока я не мог. И это открывает дверь к такому стыду, который я не готов переварить прямо сейчас, так что я захлопываю её. А за Тристаном... Кейд. Блядь. Я его почти не знаю, но в последний раз, когда мы виделись, он пытался меня придушить. По справедливости, я заслужил. Его парня пырнули, а я был частью ограбления, которое пошло не так. Но ничего такого не должно было случиться. Это ещё один блестящий план Имона, который неминуемо заканчивается тем, что все, кроме него, оказались в жопе. Они входят и сразу же резко окидывают взглядом обстановку. Я ожидаю, что Кейд насупится на меня, но его лицо так же нейтрально, как у Тристана. Оба образец профессионализма. Ненавижу. Не хочу больше никаких блядских профессиональных, язвительных комментариев. Во мне говорит капризный ребёнок. -Парни, - произносит Тристан в качестве приветствия, скрестив руки на груди и окидывая нас и копов оценивающим взглядом. - Полагаю, у всех хороший день? -Ему нужно в больницу, - говорит темноволосый коп, кивая в мою сторону. Настроенный наблюдать за мужчинами, улавливая малейшие предупреждения в языке их тела, но я вижу, как Тристан напрягается от этого приказа. -Посмотрим. Вы получили от него всё, что вам нужно? Копы кивают. -Хорошо. Можете идти. Скучающий Коп выглядит ошеломлённым, словно собирается спорить, но другой встречается с ним взглядом и пожимает плечами. Они не хотят быть здесь, как и я не хочу, чтобы они были здесь. Берите свой бесплатный выход из тюрьмы и убирайтесь, мудаки. Тристан и Кейд наполняют пространство, не слишком тонко занимая место, где стояли копы, и поощряя их отойти. Как только они встают передо мной словно стена, мне кажется, я могу дышать. Не знаю, могу ли доверять им, но точно знаю, что не доверяю людям за их спинами. Они сдаются. Коп Один и Коп Два обещают быть на связи. Заявление, которое они делают с нулевым энтузиазмом, а затем выходят из здания и возвращаются к своему патрульному автомобилю. Я делаю глубокий, полный вдох и позволяю грудной клетке расшириться. Тристан улыбается, оглядывая меня с ног до головы. Это печальная улыбка, в ней больше сопереживания, чем жалости, так что я принимаю её. -Ты напугал нас, пацан. Мы тебя искали. Я рад, что ты нашёл дорогу назад. Я киваю, но слова мне недоступны. Мысль о том, что меня искал не только Гуннар, то, что я не могу переварить прямо сейчас, даже если это правда. Тристан присаживается на корточки передо мной, его мягкий язык тела полная перемена на 180 градусов по сравнению с тем, каким он был с копами. За его спиной Кейд достаёт медицинское оборудование из огромной сумки, но на его лице тоже мягкое выражение. По крайней мере, он смотрит не так, словно хочет моей смерти. -Где больно? - спрашивает Тристан. - Я в порядке. Это единственные слова, которые мне удаётся выдавить, и, клянусь, все в комнате закатывают глаза. - Он не хочет ехать в больницу, - говорит Гуннар, словно меня здесь нет. Внезапная волна гнева, накатывает на меня, полностью противореча тому, как я мысленно ныл несколько минут назад о том, что хочу, чтобы он всё взял на себя. Прежде чем осознаю, что я вот-вот сорвусь мой рот изрыгает яд. - Я могу говорить за себя, - огрызаюсь я. Гуннар напрягается, затем медленно расслабляется подо мной. - Я знаю, - он шепчет прямо на ухо, прежде чем поцеловать в висок. Я внезапно понимаю, что, наверное, отвратительно пахну, и изо всех сил борюсь с желанием снова с него слезть. - Прости. Тристан и Кейд смотрят на нас осторожно и оценивая. Спустя несколько секунд Тристан притягивает табурет и хлопает по сиденью. - Ладно, сможешь приподняться сюда для меня? - спрашивает он, прежде чем сделать большой шаг назад, освобождая пространство, чтобы я мог это сделать. Я чувствую себя скованным и медлительным, но постепенно раскрываюсь, поднимаясь из кабинки, и делаю, как он говорит, немного опираясь на Гуннара для поддержки. Когда я поднялся, Тристан садится на такой же табурет, так что он смотрит на меня почти с одной высоты, а не нависает надо мной. - Хорошо, пацан. Ты хочешь избежать поездки в больницу? Я прикусываю губу и смотрю на пол, внезапная волна смелости покидает меня. Я чувствую себя голым без Гуннара за спиной. - Понял. Как насчёт того, чтобы мы тебя осмотрели и сделали всё, что можем, здесь, для начала. Я, вероятно, потом официально порекомендую поехать в больницу, потому что ты выглядишь так, будто прошёл войну. Но ты вправе отказаться, если только не происходит что-то действительно, блядь, серьёзное. Договорились? Я не сделаю ничего без твоего разрешения и не буду заставлять или обманом толкать на то, чего ты не хочешь. Я выдыхаю. Вроде как уже всё это знаю, и доверяю Тристану. Настолько вообще возможно. Но знать это и слышать, как он прямо говорит, две разные вещи. - Хорошо. - Отлично. - Он кивает. - Ты хочешь, чтобы Гуннар остался или подождал наверху? Мой взгляд взметается вверх, и паника сжимает мою грудь. - Остаться, - говорю я, уже оглядываясь в поисках, хотя он вот тут. - Без проблем. - Тристан протягивает руки, чтобы успокоить меня, пока Гуннар устраивается на столе, чтобы быть в поле зрения. - Кейд снимет твои показатели, а я задам несколько вопросов. Помни, ты не обязан отвечать, но поможет мне, если ответишь. И всё останется, между нами. Если ты передумаешь и захочешь, чтобы Гуннар на секунду вышел, мы можем это сделать. Здесь ты главный, и мы никуда не спешим. Я киваю, это быстро превращается в слишком большой объём информации для восприятия. Я просто хочу, чтобы все закончилось, а если не может закончиться, то, чтобы они сказали мне, что делать. Всё что угодно, лишь бы не ехать в больницу и не раздеваться. Кейд приближается ко мне, предупреждает, что наденет на меня манжету для измерения давления, и ждёт моего кивка, прежде чем начать. Он приступает к работе, получив разрешение, измеряет давление, надевает прищепку на палец, чтобы что-то измерить, затем слушает грудь стетоскопом. Он каждый раз спрашивает, прежде чем прикоснуться, и двигается осторожно, но без виновато-жалостливого взгляда. И не вспоминая о злости, которая у него ещё осталась. Он просто прорабатывает одно за другим, дарит мне мягкие улыбки и говорит тихим голосом. Это почти успокаивает, за исключением того, что я так нервничаю, и в конце концов срываюсь, и говорю. - Прости, - вырывается у меня случайно. Он хмурится, вынимая стетоскоп из ушей. - За что? - Насчёт Сайласа. Прости. Я не хотел там быть. Я никогда не хотел там быть. Всё это... Я сделал много дерьмовых выборов. Мне жаль, что твоего парня пырнули. Это отстой. Брови Кейда взлетают, и я чувствую себя полным придурком. Это отстой?  Да, Тобиас. Быть пырнутым - это отстой. Как же красноречиво. Спустя несколько секунд Кейд улыбается. Настоящей улыбкой, а не мягкой, терпеливой, как раньше. - Полагаю, на данном этапе можем сказать обиды забыты, - говорит он. - Как он? Я спрашиваю о его колотой ране, но по тому, как лицо Кейда омрачается при этих словах, я вижу, что там что-то ещё. - Он... - слова замирают, и Кейд с трудом сглатывает, не глядя на меня и возясь с оборудованием. - Он Сайлас. Ну знаешь. Иногда жизнь бывает трудной. От этих слов у меня ёкает сердце, потому что даже без знания контекста мне очень знакомо это чувство. - Ага, - говорю я. - Но у вас всё хорошо? Я их не знаю, но чувствую отчаянную потребность, чтобы они остались вместе. Как будто существование их любви несмотря на то, что оба неудачники, делает потенциальное будущее счастье для меня более реальным. Кейд обдумывает ответ, его выражение меняется с озабоченного на широкую, искреннюю улыбку, и на этот раз он действительно смотрит мне в глаза. - Ага. Я люблю его. Ничто это не изменит. - Он наклоняет голову, словно впервые действительно меня разглядывая. - А теперь давай, позволь нам тебя подлатать. У нас и так достаточно дерьма, о котором нужно беспокоиться, а не таить обиды. Договорились? Он протягивает сжатый кулак, я стукаюсь своим, и он отскакивает обратно к работе, выглядя по-настоящему довольным. Это самое сюрреалистичное взаимодействие, которое у меня было за последнее время, а я, между прочим, полчаса назад блевал на ботинки копа. После этого дела идут более гладко. Тристан задаёт мне вопросы о том, что случилось, но ему удаётся формулировать их не так, словно я отброс общества, и это приятно. Они говорят, что у меня обезвоживание, неудивительно и подключают к капельнице. Кто-то, думаю, Гуннар, наконец убирает блевотину. Тристан перечисляет плюсы и минусы поездки в больницу для освидетельствования, я безучастно смотрю в стену, даже если он формулирует всё максимально уважительно. Когда я снова отказываюсь, все оставляют тему. Тристан напоминает о тестах на ЗППП, и я вспоминаю, что Майка организовал это для меня в прошлый раз. Что-то приходило по почте. Боже, никто никогда не подумает, что последствия чего-то столь драматичного могут быть до одури скучными. К концу всего меня наполнили жидкостью, дали обезболивающее, от которого меня понесло ещё сильнее, я подписал на айпаде отказ от транспортировки в больницу и смотрел, как Тристан вручает Гуннару бумажку с кучей названий служб, которые он рекомендует. Я сейчас слишком устал, чтобы на чём-то сосредоточиться. Они собирают своё дерьмо, Тристан возвращается, чтобы наклониться ко мне, теперь, когда я снова в объятиях Гуннара, потому что я съезжал с табурета. - Если что-то ухудшится, звони мне, пацан. Даже если неофициально. Мы не бросаем своих. Я, очевидно, теперь слишком гидратирован, мои глаза наполняются слезами, и чувствую себя придурком из-за этого. - Спасибо, - говорю я, хотя это звучит жалко. Гуннар тоже благодарит их, и они выходят. - Думаю, тебе пора поспать, малыш. - Гуннар смотрит на меня. - Как звучит? С остальным дерьмом разберёмся завтра. - М-м-м. Я уже в миллионный раз за сегодня утыкаюсь лицом в его грудь. Я не могу по-настоящему осознать, что сегодня утром я всё ещё был в мотеле, а теперь я здесь. - Потом душ. Сначала поспать, - бормочу я. - Хорошо. Гуннар встаёт, подхватывая меня на руки. Я слишком устал. Мне плевать, как отвратительно я пахну, или насколько я отвратителен. Мне плевать, остался ли на моей коже пот Имона. Я просто хочу спать. - Ты будешь присматривать, пока я сплю? - Конечно, буду, детка. Я отключаюсь, прежде чем мы успеваем подняться наверх.