Бегущий Дикий

Я не знаю, то ли это алкоголь, то ли адреналин, или просто мой мозг наконец сдался и отказался от активного участия в мире, но, клянусь, слова, которые он говорит, не проникают в мое сознание. Его брат... убил отца? Звучит как теленовелла. Гуннар сжимает мою руку, которую все еще держит в своей, теплота и знакомая сила его хватки возвращают меня в реальность. Он сейчас продолжит рассказ, и я знаю, что должен слушать, но слова так и вырываются наружу. -Но я думал, ты нормальный? Гуннар смотрит на меня секунду, затем издает отрывистый звук на грани смеха. -А кто вообще по-настоящему нормален? - спрашивает он, уже выглядя в тысячу раз больше похожим на себя, чем несколько минут назад, когда он вошел. Клянусь, ничто не пугало меня так сильно, как он, стоящий там, ощетинившийся от невысказанной ярости, пока смотрел на меня сверху вниз, как на сломанную развалину, которой я и являюсь. Сначала инстинкт подсказывал, что я в опасности. Затем включились высшие мыслительные процессы, и я понял, что это не так. Странное чувство. Я не доказывал себе, что Гуннар никогда не причинит мне вреда. Просто сигнал тревоги звенит, и когда я посмотрел на угрозу, тело отказалось верить, что она реальна. Гуннар не причинит мне вреда. Не таким образом. Но продолжал паниковать. Хотя мой параноидальный, пропитанный алкоголем мозг все еще доверяет Гуннару, я почувствовал страх от мысли, что ему, возможно, надоела моя хрень. То, что он меня оставит очень реальный страх. Потому что он должен это сделать. Я тяну его ко дну, и нет никаких признаков, что мне скоро станет лучше. Именно этот страх заставил меня вскочить на ноги, чтобы остановить и не дать ему уйти от меня. Если бы я боялся его, то съежился на диване. Но я побежал к нему, умоляя не бросать меня, потому что я настолько развалина, что не могу прожить и дня один, не топя тишину в алкоголе и вымышленном насилии. Гуннар смотрит в сторону, его глаза не сфокусированы, он обдумывает историю, которую пытается заставить себя рассказать. Я хочу дать понять, что ему не обязательно делиться, если он не хочет, но правда в том, что я умираю от желания узнать. Он не может начать что-то настолько чокнутое и потом просто бросить. Я прикусываю язык. -Полагаю, моя семья была нормальной, - начинает он. - У меня были мама и папа, брат на два года младше меня. Традиционная семья из двух родителей и детей, белый заборчик. Или его слегка неотёсанная, грубоватая версия. У отца был ломбард, который довольно хорошо работал. Ты же знаешь, как тут бывает. Еда всегда была на столе, и счета всегда оплачивались. У них был свой дом. Что-то в этом роде. Я наблюдаю за ним, но он делает паузу, чтобы «пожевать» какую-то неосязаемую мысль несколько минут, прежде чем продолжить. -В детстве я был довольно трудным. Мои родители не были самыми теплыми людьми, если ты понимаешь, о чем я, и у меня было много проблем. Это не самое подходящее место, чтобы скрывать свою ориентацию, особенно тогда. Я многое сам выяснял. Я не был катастрофой, но постоянно был в стрессе, и родители постепенно поняли, что иметь детей - это гораздо больше работы, чем они хотели. Это создавало много трений в доме, и мой брат, Лукас, иногда терялся в этой суматохе. В старшей школе я много тусовался. Много пил, употреблял наркотики. К счастью, вышел невредимым, и Лукас, конечно же, пошел по моим стопам. Хотя он не ограничился тусовками. Он начал немного торговать, потом больше, и я даже не успел заметить, как он уже по уши вовлечен с местными парнями, которые занимались многим из того, чем сейчас занимается Банна. Он снова замолкает, но на этот раз я вижу эмоции в его глазах. Это разительный контраст с той яростью, которую он сдерживал ранее. Не останавливаясь, чтобы усомниться в себе, двигаюсь вперед, взбираюсь к нему на колени, пока моя спина не прижимается к его груди, а его руки ложатся на моих плечи, обнимая. Гуннар сначала замирает, затем делает глубокий вдох и выдыхает, и вместе с дыханием уходит так много напряжения из его тела. Он снова переплетает свои пальцы с моими, рассеянно играя с ними, и продолжает говорить. -В общем. Все произошло быстро. К тому времени, когда я вытащил голову из своей задницы, чтобы понять, что происходит... Не знаю. Я пытался исправить, но недооценил, насколько все серьезно. Много думал о том, что следовало сделать иначе, и у меня нет хорошего ответа. Я уверен, все звучит для тебя сейчас очень знакомо. Я киваю, позволяя ему почувствовать движение у своей груди, потому что не способен сейчас что-то озвучить. Да, все это действительно очень знакомо. -Я до сих пор не знаю деталей того, что именно произошло. Думаю, он был должен деньги и решил, что самый простой способ их раздобыть ограбить ломбард отца. Это бизнес с большими оборотами налички, и он знал все его тонкости, поэтому думал, что сможет уйти незамеченным. Он пришел с другом, оба замаскированные, ожидая, полагаю, до чертиков напугать отца. Они были под кайфом в тот момент, и это казалось умной идеей. Но отец не поддался. Он стал с ними бороться, потому что у него блядь, вспыльчивый характер, особенно в отношении подобного дерьма. Честно, я не знаю, о чем думал Лукас. Как будто для отца это первый раз, когда на него напали в таком городе? Его голос затихает, он теряет нить. Я зарываюсь глубже в защитную оболочку его груди, позволяя теплу прогнать озноб от всех моих воспоминаний, которые сейчас теснятся вокруг меня. -Короче. Произошла борьба, прозвучал выстрел. Ты знаешь. Отец умер. Лукаса посадили, и он отсидел около полутора лет своего тюремного срока, пока его не убили в потасовке. Он оказался побочной жертвой, думаю. Просто не в том месте, не в то время. Как и все остальное в его жизни. Гуннар наклоняется и прижимает свой лоб к моему плечу. Его следующие слова приглушены, но я все равно слышу их, и ощущение его горячего дыхания на мне, пока он говорит, подобно якорю. -Это самое худшее. Это было абсолютно бессмысленно. Банды так стараются выглядеть гламурно и круто, но все заканчивается вот так. Эти ебаные кошмарные концовки, из которых не выходит ничего, кроме печали. Жизнь моей матери была разрушена. У нее и у отца были свои недостатки, но они, блядь, любили друг друга, и она так и не смогла это пережить. Она просто слоняется по дому и живет на его страховку. Я годами был развалиной и чувствовал, что это все моя вина, пока не решил взять себя в руки и попытаться хотя бы помогать другим людям. Чтобы загладить то, каким эгоистом я был. Но они все равно мертвы. Моя семья едва существует, а банды все так же могущественны и губят столько же жизней, сколько и раньше. Вот и все. Я чувствую конец его истории без необходимости объявлять об этом, так же как чувствую все невысказанные ее последствия - видеть, как его бар разрушен, видеть, как меня втягивают обратно в дерьмо Имона - это, вероятно, больше, чем просто рационально допустимое расстройство. Потому что все это стало тенью того дерьма, через которое он уже прошел однажды и не смог предотвратить. Я понимаю. Я чувствую, что застрял в повторении одних и тех же дерьмовых последствий своих поступков снова и снова, и это злит меня настолько, что хочется кричать, пока не вырвет. Теперь понимаю, почему он был на взводе. Мы долго сидим в тишине, погружаясь глубже в комфорт от присутствия друг друга, даже являясь источником боли друг для друга. Я обвожу контуры пальцев Гуннара, чувствуя, где кожа огрубевшая, а где мягкая, а он продолжает вдыхать запах моей шеи. -Мне жаль, Гуннар. Это единственное, что я могу придумать сказать. Он сжимает меня крепче. -Это не твоя вина. Ты не сделал ничего плохого. Ты оказался втянут в кучу дерьма, как и Лукас. -Да, но и ты не сделал ничего плохого, - говорю я. Его молчание говорит мне, что он не согласен, и я знаю, насколько сложно это оспорить, и оставляю это. В конце концов, я задаю вопрос, который прожигает дыру в моей груди. -Что нам делать дальше? Гуннар поднимает голову, проводит носом по моему лицу и оставляет поцелуй, прежде чем заговорить. -Почему бы нам сейчас не пойти спать, и обсудить это позже. Трезвые. И менее... в своих головах. Я издаю тихий утвердительный звук, алкоголь начинает бить по мне сильнее, чем хотелось. Все спокойствие, которое он мне дал, заменяется зудящей, ползучей тревогой, которая рано или поздно должна появится. Алкоголь - это всегда компромисс, притупить тревогу, но в обмен ты получаешь коварную, остаточную версию. Иногда это того стоит, иногда нет. Кто знает, сделал ли я правильный выбор на этот раз? Мне просто нужно больше. Больше, чем у меня есть. Столько, сколько он мне даст. За каждую крупицу покоя, которую могу вырвать у мира с помощью водки или чего-то еще, это ничто по сравнению с покоем, который я получаю от него. Но я вижу, как он смотрит на меня. Как на поврежденного и опасного. Как будто мы вернулись к тому, с чего начали, и он беспокоится, что я запечатлеваюсь на нем и готовлюсь предложить секс в обмен на оказанные услуги по спасению. Если есть способ вбить в его череп, насколько, блядь, сильно я хочу его. Потому что ощущение всей этой хрени горит во мне, что он лучшее средство, чтобы вывести ее из меня. Он единственное, что заставляет чувствовать себя настоящим человеком, который заслуживает хороших вещей. Цепляться за это не какая-то благодарность. Это мое отчаяние продолжать чувствовать себя так. -Гуннар, - говорю я, мой голос опускается в соблазнительный диапазон, пока я поворачиваюсь и прижимаю свои губы к его губам. Я все еще слишком пьян, но полон энтузиазма. Искреннего энтузиазма, что чувствую не так уж часто. Я не знаю, делает ли это меня больным или извращенцем. Может, мне и следовало запереться в пещере и никогда больше не хотеть секса после того, что я пережил. Но в моей голове это две разные вещи. Дерьмо с Имоном и дерьмо с Гуннаром. Дерьмо с Имоном - это яд, все еще запертый во мне и высасывающий кровь по капле. В то время как дерьмо с Гуннаром - это яркая искра того, что я на самом деле хочу. Помимо лежания на диване целый день. Одна только мысль об этом возбуждает меня. Я чувствую себя исступленным от потребности. Пожалуйста, не отнимай у меня это чувство. Конечно же, Гуннар отстраняется от поцелуя так же быстро, как он начался. Он отодвигается недалеко, но я больше не могу чувствовать его вкус. Неловкое молчание, пока он смотрит на меня, но затем отодвигает мои спутанные, свалявшиеся от дивана волосы с глаз. -Давай, детка, - говорит он. - Поговорим утром. Я устал, ты пьян и устал. Душ, потом вода, а потом кровать. Настоящая кровать, а не диван-кровать. Мы сможем собрать воедино заржавевшие куски наших жизней при свете дня, ладно? Я буду любить тебя так же сильно и завтра. Я моргаю. Затем моргает Гуннар, пока мой мозг медленно, с трудом возвращается назад, чтобы перебрать все слова, которые только что вылетели из его рта. Он только что сказал...? Напряжение вокруг его рта и то, что я так ясно вижу его глазах, говорит мне, что да, он это сказал, и нет, он не хотел этого. Мой мозг затуманен и пропитан алкоголем. Может, он прав. Разбираться со всеми сложными вопросами завтра звучит как отличная идея. Я встаю первым, пошатываясь, но Гуннар мгновенно вскакивает, чтобы поддержать меня. Воздух вокруг нас все еще пропитан неловким молчанием, но мы продираемся сквозь него. -Можно мне первому в душ? - спрашиваю я. До этого я думал попроситься в душ вместе. Теперь, когда алкоголь разблокировал отчаянную, возбужденную часть меня, которая хочет присоединиться к вечеринке по глушению эмоций внешними ощущениями, я полностью за попытку убедить Гуннара оставить свою этику за дверью. Мысль о его руках на мне, его губах на мне, его твердом члене, прижатом ко мне. Все это, пока вода льется на нас, а шум заглушает мысли и приводит в головокружительное возбуждение. Я замечаю, что мозг старательно уклоняется от вопроса, а трахаемся ли мы на самом деле в этой гипотетической ситуации, но решу, что перейду этот мост, когда подойду к нему. Сейчас неловкость, между нами, похожа на мину, и мне нужно немного пространства, прежде чем я ее подорву. -Конечно, детка. Ты ел? Я пожимаю плечами, уходя, поднимая и сбрасывая свою футболку где-то вне поля зрения. -Приму это как "нет", - кричит он мне вслед, прежде чем направиться на кухню. Он готовит еду. Это согревает пока я в душе. Он не только заботится, но и заметил, что она мне нужна, когда я сам не смогу определить ни одну из своих потребностей даже с помощью, блядь, собаки-поводыря. Нет, я не откажусь от этого. Это слишком хорошо. Пусть у него будут любые сомнения насчет моих мотивов. Если он думает, что я благодарен или в отчаянии, мне все равно. Пока он хочет меня, я остаюсь здесь, блядь. И покажу ему, как много он для меня значит.