Бегущий Дикий

После того, как я выстрелил каждой последней каплей мозгового вещества из своего члена, мы с Гуннаром снова заснули до самого-самого позднего дня. Когда мы снова просыпаемся, между нами чувствуется меньше неловкости. Не «нет неловкости», но лучше. С положительной стороны, после всей обязательной еды, воды, отдыха в кровати и последующих оргазмов от Гуннара, у меня лишь намек на похмелье. Я был тупым говнюком и втянул в себя больше водки, чем мое тело выдержало. Гуннар, конечно, подкалывает меня и просит поменяться метаболизмами. Он шутит много самоуничижительных шуток о том, какой он старый, что мне втайне не нравится. Он не старый. Он, вероятно, чувствовал себя старым всю свою жизнь, после того, что пережил со своей семьей. Я точно знаю, как это ощущается. Я не считал себя молодым или невинным. По крайней мере не с тех пор, как был буквально малышом. Такая эмоциональная тяжесть изнашивает тебя. Это еще одна причина, по которой думаю, мы с ним принадлежим друг другу, и мы это понимаем. Но иногда я боюсь, что ему не хватает одной копейки в копилку, чтобы у него случился невменяемый кризис совести и он полностью разорвет отношения. Вот мысли, которые пожирают меня, пока мы тихо перемещаемся по квартире и готовимся к новому дню. Они настолько отвлекают, что только когда я уже стою одетый в самые старые и самые маленькие спортивные штаны Гуннара и выгляжу нелепо. Но чистый и презентабельный, насколько это вообще для меня возможно, понимаю, что мне, блядь, некуда идти. Это поражает меня как выстрел. Я просто… здесь? Я просто существую? Какого хуя делать теперь? Имон все еще на свободе, и теперь знает, где я, и не нужно тратить энергию скрываться, как раньше. Мне следует сосредоточиться на том, как оставаться в безопасности от него, но все кажется невозможным, так что я пока откладываю это в сторону. Я думаю, технически это должно стать моим «долго и счастливо» или типа того. Или настолько близко к этому, насколько я смогу приблизиться. Но все, что я чувствую, это всепоглощающий стресс и страх без решений и без способности сконцентрироваться, чтобы найти решения. Я отдал бы все, чтобы кто-то указал мне любое, блядь, направление, вместо того чтобы стоять здесь и ждать, что меня снова похитят. Телевидение не подготовило меня к этой части. К этой зияющей пустоте, простирающейся передо мной, где я каким-то образом должен построить новую жизнь с нуля. Если бы у меня были инструменты для этого, я бы никогда в очередь не оказался с Имоном. -Тобиас? Голос Гуннара, как всегда, прорезает туман в голове, глубокий и мелодичный, привязывая к реальности. -Да? -Что случилось? Ты пялился в пространство несколько минут. Он подходит, встает передо мной, склонив голову, его глаза темные, за исключением того одного ярко-голубого сегмента, но беспокойство отпечатано на лице. Как обычно, когда я рядом. Я пытаюсь копнуть глубоко и найти слова, чтобы выразить, что вдруг остановило меня как вкопанного. -Я, э-э, я понял, что мне некуда идти, наверное. Возможно, никогда? Это имеет смысл? Типа… какого хуя мне делать теперь? Я буду прятаться здесь до конца своей жизни на случай, если Имон вернется? Я буду доверять, блядь, долбоебам-копам найти его? Я пытаюсь устроиться на работу, или что? Кто скажет мне теперь, что делать? Гуннар морщит, но ему все равно удается выглядеть достойно. Элегантный, бородатый засранец. -Я думаю, ты принимаешь шаг за шагом. Никто не может сказать тебе, что делать, ты просто разбираешься, мало-помалу, и позволяешь людям вокруг тебя помогать. Больше ты ничего не можешь сделать. - Он берет мои руки в свои, окутывая в своем тепле. - Если ты хочешь моего голоса, однако, я не думаю, что прятаться здесь вечно хорошая идея. Я хочу сохранить тебя в безопасности на случай, если Имон вернется, но я беспокоюсь о тебе, сидящем здесь в темноте весь день. Почему бы тебе хотя бы не прийти посидеть со мной внизу сегодня, и мы начнем с этого? Переворачиваю эту концепцию в уме, и в конце концов киваю. Я прикусываю губу, мысль быть на виду, даже внутри «Дикого Опоссума», все еще заставляет меня нервничать. Но мысль провести еще один день в ловушке здесь с ничем, кроме собственных мыслей, в качестве компании, заставляет нервничать еще больше. Больше всего я хочу увидеть Лолу. Гуннар следил за ней через Тристана, и с ней все в порядке, но она все еще в больнице. Мне нужно увидеть ее. Я скучаю по ней больше, чем думал. Но сколько бы бравады я ни пытался выставить перед Гуннаром, одна лишь мысль о том, чтобы войти прямо сейчас в больницу, заставляет меня покрываться холодным потом. Может, сидеть в баре весь день, это компромисс. Как шаг в правильном направлении. -Ладно, - говорю я, прежде чем мне внезапно приходит в голову мысль. - Но, если ты проведешь все время, присматривая за мной как нянька и пытаясь вырвать алкоголь из моих рук, я закричу. Лицо Гуннара искажается. -Тобиас… -Нет, - перебиваю я. Даже не знаю, хочу ли пить прямо сейчас, но уже представляю, как он пренебрегает своей работой, чтобы одержимо следить за мной, и это заставляет меня нервничать. - Я не могу снова вынести все эти контролирующие штуки. Я знаю, ты пытаешься позаботиться обо мне, вместо того чтобы пытаться заставить меня подчиниться тебе, или типа того. Но я все равно не могу этого вынести. Если мне придется провести остаток своей жизни, ходя по яичной скорлупе, гадая, не бесит ли тебя то, что я делаю, или не собираются ли вырвать у меня из рук напиток, думаю искренне, блядь, рехнусь. Не с тобой. Пожалуйста, не превращай всё в это. Гуннар выглядит так, будто я ударил его по лицу. Его лицо бледное, а глаза широко раскрыты, при этом он ослабил хватку моих рук. Он несколько раз открывает рот, будто собирается заговорить, но слова не выходят. Наконец, немного перебрав свои мысли, он отвечает мне. -Мне жаль. Я не хочу, чтобы ты боялся меня. Даже если просто боязнь разочаровать меня. Я так, блядь, сильно хочу заботиться о тебе, что иногда забываю, как далеко это меня заводит. Я не могу… Я остановлюсь. Обещаю. Я фыркаю. -Не давай обещаний, которые не можешь сдержать. Просто попытайся. Я должен делать свой собственный выбор, к лучшему или к худшему, помнишь? Иначе я просто меняю дерьмовую клетку на получше. Мне жаль. Я не пытаюсь быть мудаком, но для меня это важно. Голос дрогнул немного, пока слова выходят из моего рта, понимаю, насколько это на самом деле для меня важно. И насколько безумно, что я озвучиваю все сразу мысли, и он, блядь, действительно слушает. Я никогда не привыкну к этому. -Я постараюсь, - говорит он в конце. - Но я беспокоюсь о тебе. Мне не нравится выпивка. По крайней мере, теперь мы честны. -У меня нет проблем с алкоголем! - Слова вылетают инстинктивно. - У меня проблемы с жизнью. И с личностью. И с Имоном. Иногда становится слишком, выпивка помогает приглушить это, вот и все. Он вздыхает, словно мои слова утяжелили его грудь, одно за другим. -Так начинается для многих людей, Тобиас. Я вижу это каждый день в баре, и я почти стал таким сам, после того как умер отец. Я знаю, как легко позволить всему стать расплывчатым, пока ты не начинаешь полагаться на самые простые, самые удобные костыли, вместо того чтобы решать свои проблемы. - Я, должно быть, строю рожу, потому что Гуннар изучает меня секунду, а затем притягивает к себе в объятия, целуя макушку и продолжает. - Я видел, как ты пил иногда. Помнишь? Я просто беспокоюсь. И ты сказал, что твой отец был алкоголиком, что беспокоит меня еще больше, потому что в этих вещах есть генетический фактор. Я отстраняюсь. -Нет, я сказал, что он был пьяницей и куском дерьма, прямо как его отец. Ах да, и расистом. Я не думаю, что у нас действительно много общего. Я не хотел защищаться, но что-то в словах Гуннара бьет слишком близко к части меня, которая слишком уязвима, и я хочу, чтобы этот разговор закончился. -Верно, - говорит он, поднося руки к моему лицу и проводя большими пальцами по скулам, как всегда, делает, когда, кажется, думает, что я вот-вот исчезну. - Ты совсем не похож на него. И я не говорю, что ты должен запереть себя в ящике и никогда больше не смотреть на алкоголь. Я перестал пить слишком много, когда разобрался со своими проблемами, вместо того чтобы прятаться от них. Для некоторых людей это работает. Для других никогда не будет варианта, кроме «все или ничего». Ты можешь понять это, только если признаешь, что есть о чем беспокоиться, и займешься этим. Он глубоко вдыхает, изучая меня, пока тщательно подбирает следующие слова. -Как насчет этого? Мы соглашаемся, что я никогда не перестану беспокоиться о тебе, потому что это бесполезно. И буду говорить тебе, когда я беспокоюсь. Но никогда не попытаюсь отнять у тебя твой выбор. Даже если делаешь плохой. - Он замолкает на секунду. - Если только это не вопрос жизни и смерти. Тогда я не даю никаких обещаний. Но, в общем и целом, я не буду вмешиваться в твои выборы, до тех пор, пока ты позволяешь мне быть здесь для тебя, когда все идет наперекосяк. -Мне кажется, ты остаешься в проигрыше в этой сделке, - бормочу я, потому что это правда. Гуннар улыбается совершенно блаженно и выглядит так, будто все заботы вот-вот растают. -Да, но я получаю тебя. В конце концов, любая сделка стоит этого. Я могу выдерживать зрительный контакт с ним всего несколько секунд, потому что интенсивность чувств, ползущих и набухающих внутри меня, слишком тяжела, чтобы ее вынести. Опускаю взгляд, собираясь с мыслями, прежде чем снова посмотреть вверх. -Ты мой выбор, ты знаешь, - говорю я тихим голосом. - Не забывай этого. Возможно, я делаю какие-то дерьмовые выборы, но я выбираю тебя. Не потому, что ты удобный, или чувствую, что я тебе должен. Ты мог бы предложить мне тысячу и один вариант, и я бы выбирал тебя каждый раз. Ты единственный хороший выбор, который я делал. Улыбка Гуннара превращается в усмешку, он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Я открываюсь, становясь мягким в его хватке, пока он лениво трахает меня языком, и мы забываем, о чем спорили.

***

Сидя внизу, я изо всех сил стараюсь усмирить свои нервы, но это непросто. Даже до того, как двери откроются и войдут посетители, я уже на взводе. Мои чувства настроены на максимальный уровень бдительности, на который способно тело. Это не сможет остановить угрозу, но я лучше подготовлен, если знаю, что грядёт. А сейчас вздрагиваю от каждого звука, выделяющегося на общем гуле. Постоянно подсознательно ищу звуки и запахи, которые выдали бы мне, что Имон здесь. Мне кажется, я вижу его лицо в тенях, пока наконец не сдаюсь и беру выпить. Мне плевать, что Гуннар хмурится на меня из другого конца зала. Он должен гордиться той сдержанностью, которую я проявляю, попросив Касю налить мне пива и усевшись на свой табурет, как любой другой посетитель, пусть и не платящий, вместо того чтобы заползти за стойку, втиснуться в самое маленькое доступное пространство и хлебать теплую водку из бутылки. По крайней мере, со мной никто не пытается заговорить. Я уверен, что обо мне уже поползли сплетни. Моя связь с Банной какой бы теоретической она на данный момент ни была заставляет большинство людей держаться от меня подальше. Чему я рад, но это напоминает мне, что у меня есть яма, из которой нужно выбраться, о которой я раньше и не думал. А Банна вообще заметили, что я пропал? Я знаю, что Патрик с первого же дня считал меня дегенератом и держал рядом для отвлечения внимания и в качестве награды для Имона. В тот момент я твердил себе, что неважно, уважают ли они меня. Я ведь не собирался делать карьеру в мафии или типа того. Мне просто нужны деньги. У меня никогда не было планов дальше этого. Если бы кто-то спросил меня тогда, я бы сказал, что разберусь с будущим, когда оно наступит. Оглядываясь назад, думаю во мне не было ни капли веры в то, что я проживу долго. Я гнался наперегонки со временем. Всё, чего хотел, это заработать денег, чтобы держать Лолу на плаву, прежде чем кто-нибудь, кто угодно, наконец сотрет меня с лица земли. И вот теперь это невозможное, невыразимое будущее, которое, как я думал, у меня никогда не будет, наступило. Вроде как. При условии, что Имон не вернётся, чтобы снова отобрать всё это. И я, блядь, понятия не имею, должен ли я строить новые планы или всё ещё ждать неминуемого развязки. Эти мысли приводят меня ко второму пиву, а затем и к третьему. После этого, я переключаюсь на воду. Хотя алкоголь и создал восхитительную затуманенность, притупившую острые углы всех моих проблем, есть кое-что ещё, более привлекательное для меня. Гуннар. Я знаю, он не захочет связываться, если решит, что я пьян, но до закрытия ещё несколько часов, и готов пережить приступ паники в туалете, если это значит, что я смогу провести остаток ночи, теряя себя в нём. Я не хочу думать о будущем. Он единственная часть моего будущего, которая кажется реальной, и я хочу за неё держаться. Трахаться с ним прошлой ночью было странно. Я никогда не думал, что такое сделаю, и это не то, чего хотело моё тело. Но я был так переполнен потребностью прикасаться и быть обласканным, что принял это в любой форме. Мне просто нужно счистить с себя всю эту старую хрень. Она невидима, я знаю. Она даже не реальна, это скорее ментальный слой липкости, который я ощущаю по всей своей коже. Но как бы нереальна она ни была, я всё равно чувствую её. Каждый раз, когда мы с Гуннаром прикасаемся друг к другу, немного этого токсичного вещества выжигается. Думаю, я могу стереть все, если очень постараюсь. Я не хочу думать, или исцеляться, или делать здоровый выбор, или чем там ещё Гуннар размышляет своими большими печальными глазами. Я хочу трахаться до тех пор, пока не забуду собственное имя, не говоря уж о тех, кто касался меня до него, или о том, что они делали. Логическая часть моего разума знает, что это не сработает. Вся эта хрень всё равно останется. Но я сейчас не в настроении слушать логику, а три пива подарили мне теплые щеки, дерганую энергию и достаточно уверенности, чтобы послать логического меня нахуй. Я уже допиваю третий стакан воды что, несомненно, делает меня нейтральным или типа того по уровню алкоголя, когда подходит Сэв. Я почти не видел его с тех пор, как вернулся. Гуннар говорил, что он пропадал без объяснения причин большую часть недели. На нём много свежих и недавно заживающих синяков, о которых я из вежливости не спрашиваю. Мы из одного мира. Просто он находится гораздо выше в пищевой цепочке. Или был, или что-то вроде того. Я до сих пор не совсем понимаю, что он здесь делает, а не там, и спрашивать не хочу. - Тобиас, - говорит он, кивая головой. Он человек немногословный. Из-за этого кажется загадочным, он мускулист и с головы до ног покрыт татуировками, но чем лучше я его узнаю, тем больше подозреваю, что он на самом деле просто стеснительный. - Сэв, - говорю я, за неимением других слов, приходящих на ум. - Ты в порядке? Он пристально смотрит на меня, и я не могу понять, спрашивает ли он, не хочу ли я ещё выпить, или я оправился от своего жестокого отпуска. Или, может, и то, и другое. -Всё нормально. Ты в порядке? - Я смотрю на синяки. Сэв пожимает плечами. -Кажешься нервным. Ты волнуешься, что ебло зайдёт? Или это насчёт моего отца? Я замираю, и, клянусь, моя челюсть отвисает целиком. -Что? Патрик твой отец? У меня не было много возможностей посплетничать, но, это именно то, что при этом чувствуется. Клянусь, как будто занавес отдернули. Они вроде похожи, пожалуй. Хотя большинство Банны выглядят как типичные, злые, татуированные белые парни. После определенного момента они все сливаются в одно лицо. -Как, блядь, я этого не знал? Сэв морщится, потом снова пожимает плечами, хотя выглядит немного смущённым. - Ты был занят. Я верчу головой из стороны в сторону, пытаясь осознать все последствия этой информации и проверяя, не подслушивает ли кто-то наш разговор. Я замечаю Гуннара, который притворяется, что не смотрит на меня, и делает это отвратительно. И когда подмигиваю ему, давая знать, что он раскрыт, он по крайней мере имеет совесть покраснеть. Видеть, как мужчина, который весь такой… мужественный, становится розовощеким и смущенным, когда я ему подмигиваю, стремительно поднимается на вершину моего списка «самых сексуальных вещей во вселенной». Затем я возвращаю своё внимание к Сэву. -Так если Патрик верховный мудак Банны, - святые угодники, как же приятно о нём плохо говорить, даже если это всё ещё может меня убить, мне уже абсолютно плевать, - твой отец, тогда почему ты не восседаешь на позолоченном троне или каком-нибудь дерьме? Разве ты не должен курировать все крупные сделки и, не знаю, нюхать кокс с сисек мотоциклетных кролиц? Это то, к чему, насколько я могу судить, стремятся все эти придурки. Каждый, с кем у меня был разговор длиннее десяти секунд, похоже, полностью воплощает в себе это клише. Сэв смотрит на меня так, будто я рехнулся, но я сейчас на взводе от адреналина. Моя прежняя нервозность сгорела, и я чувствую себя гигантом. Нахуй этих парней. Если наследный принц мафии реднеков [прим: redneck - прозвище для белых сельских жителей США, часто с пренебрежительным оттенком] может мыть тут посуду за кусок хлеба, разве это не значит, что один мелкий воришка, который им никогда даже не нравился, может улизнуть в ночь? Или, может, я так выгорел от постоянного страха, что просто уперся в потолок, как в стену, и теперь мой мозг резко качнулся в противоположную сторону. Нахуй всё. Может, я с этого момента просто буду счастлив. Какая разница, убьют они меня или нет? Сэв прочищает горло, прежде чем заговорить, потому что мои мысли, очевидно, снова уплыли. -Я не хотел этим больше заниматься, - говорит он. - Предполагается, что это не то, что можно бросить, но некоторые вещи стоит попробовать, по крайней мере. Его серьёзный тон слегка сбивает мой настрой. Я чувствую себя глупо из-за того, что так разволновался из-за пустяка, и этот маленький прилив адреналина вместе с кратковременной, искусственной эйфорией, что он с собой принёс, покидают мое тело, оставляя после себя чёрную дыру из ничего. Я киваю, потому что не уверен, что я должен сказать. Сэв поворачивается, чтобы вернуться к работе, но я останавливаю его. -Как думаешь, он пойдет на меня? Твой отец? Или отпустит, потому что изначально не хотел видеть такого, как я, у себя? Взгляд, который он мне в ответ бросает, настолько сбивает с толку, что я не могу догадаться, что он им хочет сказать. Он выглядит страдающим. Почти виноватым. Будто ему есть что сказать, но он не говорит. Я сижу тихо, ожидая, когда слова найдутся, но он не отвечает на мой вопрос. Он смотрит ещё несколько секунд, а затем отворачивается, оставляя меня с большим количеством вопросов, чем было изначально. Ни чего хорошего это точно не значит для моего будущего. Сэв, что-то знает, и мне не говорит. Иначе нет причины молчать. Мой мозг становится вялым при этой мысли. Сегодня я слишком много раз метался между страхом, злостью и перевозбуждением и уже чувствую себя измотанным. Всё, чего я хочу, это отсчитывать минуты до конца смены, чтобы я мог заменить все эти чувства на Гуннара.