Бегущий Дикий

Я не врал, когда сказал Тобиасу, что иногда мне нравится быть пассивным партнером, даже если в целом предпочитаю активную роль. И мне определенно нравится это с ним. Наблюдать, как он оживает, берет контроль над собой и над тем, чего он хочет, невероятно захватывает. Я удивлен тем, как он ухватился за это обеими руками и отказался отпускать с того самого первого раза. И метафорически, и буквально, полагаю. Такое чувство, что чем больше у нас секса, тем больше он его хочет. Словно он погребает себя в нем. Конечно, я понятия не имею, здоровый ли это способ справляться, и мое ли это дело выносить суждения. Пока что я иду у него на поводу. Он прямо говорит мне, что ему нужно, и это то, что я могу ему дать. Это не значит, что я за ним не приглядываю. Он барахтается на поверхности. Это видно невооруженным глазом. Он все еще пьет каждый день, но очень тщательно выбирает, когда и сколько. Я думаю, это в основном чтобы успокоить меня, даже если я не сказал вслух ни слова с нашего первого разговора на эту тему. Он приходит со мной в бар. Каждый раз выглядит таким же напряженным, как и в предыдущий. Это напряжение никогда не исчезает, и мы никогда не забываем о нависшей угрозе, которая мешает ему успокоиться, реальна она или нет. У полиции абсолютно ничего нет, чтобы помочь нам, кроме их слепой уверенности, что Имон сбежал из города. Я хочу поговорить об этом с Сэвом, просто чтобы получить хоть какое-то, блядь, мнение, кроме моего собственного, потому что наступает момент, когда ты так глубоко погружаешься в ситуацию, что слова даже перестают иметь смысл. Однако он столько раз отпрашивался за последние пару дней. Я не видел его с той самой ночи, когда впервые привел Тобиаса вниз, он был покрыт синяками и еще более неразговорчив, чем обычно. Я не могу заставить Тобиаса чувствовать себя менее тревожно, когда он за пределами квартиры. И не могу получить никакой реальной информации от людей по обе стороны закона. И какие бы фантазии ни шептали мне, я, вероятно, не способен выследить Имона, где бы он ни прятался, и задушить его, чтобы Тобиас наконец смог познать хоть какое-то спокойствие. Единственное, что, кажется, заставляет его чувствовать себя спокойно, это секс. Это кажется нелогичным. Казалось бы, секс должен быть последним, чего он хочет, и особенно инстинктивный, идущий из нутра, животный, заставляющий сердце колотиться секс, к которому мы перешли после первого раза. Но после того, как мы заканчиваем, и приводим себя в порядок, он прижимается к моей груди, наконец засыпая, тогда я вижу его по-настоящему безмятежным. Сегодня утром он что угодно, но только не безмятежный. С той самой секунды, как просыпается, у него на лбу прорезалась глубокая складка, а в медово-карих глазах горы беспокойства. Он лежит у меня на груди, голова мерно поднимается и опускается в такт моему дыханию, и он позволяет мне перебирать его волосы пальцами. Но я чувствую, как беспокойство сочится сквозь него, словно токсин. Я не могу на него давить. Если давлю, он еще больше замыкается в себе. Вместо этого стараюсь оставаться максимально устойчивым. Не уверен, осознает ли он это, но я наконец понял, что всякий раз, когда я физически предсказуем - спокоен, неподвижен, дышу медленно и ничего не делаю или занимаюсь каким-то повторяющимся, обыденным делом, вот тогда ему легче всего открываться мне. Если подумать, в этом есть смысл. Я чувствую себя глупо, что так долго доходил до этой точки. К счастью, я вообще-то спокойный человек, когда мир вокруг не полыхает, так что, надеюсь, Тобиас находит утешение в моем естественном состоянии. -Мы можем сегодня навестить мою лолу? - спрашивает он, разбивая тишину. Я хмурюсь, глядя на его макушку, хотя он не может видеть меня, но не перестаю перебирать его волосы пальцами. -Конечно. У нас куча времени до открытия бара. Это то, что тебя беспокоит? Молчание. Я буквально чувствую, как все это чувство вины и тревоги бурлит в его мозгу, но ничто не выливается в слова, сколько бы времени я ему ни давал, так что я продолжаю говорить. -Тристан заботится о ней, как я о тебе. Он дружит со всеми тамошними медсестрами и навещает ее буквально каждый день. Я знаю, она беспокоится о тебе, но знает, что тебя нет по уважительной причине, и она не одна. Все понимают, почему тебе трудно вернуться. Тобиас молчит немного, прежде чем перевернуться и подпереть подбородок руками, все еще оставаясь на моей груди, но теперь имея возможность смотреть мне в глаза. -Я ценю это. Правда. Я знаю, что она и Тристан странно близки для случайной старушки и ее медика. - Я фыркаю, потому что это правда. Но Тристан такой человек. Он не заводит много друзей, но, когда заводит, они самые невероятные, и он прилипает к ним и не отпускает. - Но это моя работа. Я должен быть там. Я даже не знаю, когда ее выпишут или какой уход ей нужен. Забота о ней - это, наверное, единственное, что я сделал правильно в своей жизни, а теперь позволил всему этому развалиться, ради чего? Валяться тут целыми днями? Какая разница, что эта сраная больница меня ужасает? Я и здесь, блядь, ужасаюсь. На данном этапе я почти уверен, что ты можешь принести мне голову Имона в картонной коробке, и мне все равно будет страшно, даже если бояться уже нечего. Словно это впитано в подкорку. Он содрогается, произнося последнюю часть, и я натягиваю одеяло повыше на его голые плечи, прижимая его к своей груди так сильно, как только осмеливаюсь. -Станет лучше, дорогой. Обещаю. В конце концов, все налаживается. Тобиас снова поворачивается лицом к моей коже, он не смотрит на меня, слова приглушены, когда говорит. -Или, может, я просто настолько к этому привыкну, что это станет казаться нормальным. Мне уже все равно. Давай просто поедем, чтобы я смог сделать хоть одну продуктивную вещь в своей жизни. Мне требуется все самообладание, чтобы не вздохнуть, потому что начинает казаться, что этот разговор у нас будет до тошноты. Ему нужно с кем-то поговорить обо всем этом чувстве вины, пока оно не придавило его так, что он не сможет дышать. Осторожно я поднимаю эту тему. -Детка, я знаю, что сейчас много всего происходит, но мы можем, пожалуйста, поговорить о терапии? Думаю, это может помочь. Я ходил долгое время после истории с отцом и Лукасом, и честно думаю, что именно поэтому я сейчас здесь как функциональный человек. Тобиас фыркает, не глядя на меня, его дыхание горячее и влажное на моей коже. -Конечно. Со всеми деньгами, что у меня валяются. И всеми моими легальными, востребованными навыками. -Я уверен, мы сможем найти деньги, - говорю я, уже зная, что ступаю на опасную территорию. Теперь его голова вздергивается, и в его глазах огонь. -Нет, тут нет никакого «мы». Я не позволю тебе заботиться обо мне целыми днями и одновременно опустошать твой банковский счет. Это только я. Мне нужны деньги, чтобы жить, и деньги, чтобы оплачивать счета лолы за лечение. Мне нужно найти работу и какой-то способ обеспечивать себя, не связанный с организованной преступностью. Последнее, что мне нужно, это начать спускать деньги впустую, разговаривая о вещах в прошлом, которые я не могу изменить. Я с тем же успехом мог бы положить наличные на газон и поджечь их, с тем же результатом. Он набирает интенсивность по мере речи, но не отдаляется от меня. Однако я вижу страх, кипящий прямо под поверхностью всего этого гнева. Не только тревожный, остаточный страх от его травмы, но и страх перед неизвестным будущим. Это, блядь, бесит меня, потому что с этой частью я могу помочь, если бы он только позволил мне. Я не позволю ему слишком глубоко уйти в себя из-за этого. Мы можем вернуться к остальному позже. -Тобиас, - говорю я, улыбаясь, а он хмурится, как промокший котенок. Или, может, как сердитый дикобраз. - У нас нет газона. Его глаза сужаются. Ладно, это не так уж смешно, но лучше, чем ничего. В конце концов, он издает фыркающий звук, отдаленно напоминающий смех, но по крайней мере напряжение от разговора лишено опоры. Сползая с моего тела, он начинает оглядываться в поисках чего-нибудь надеть. -Почему бы нам по дороге не заехать к твоей бабушке и не забрать твоих вещей. Тогда ты не будешь постоянно тонуть в моей старой одежде. Мы можем заодно и новый телефон тебе купить. Забрать твой байк и привезти сюда. Тобиас замирает, с длинной тенниской в руках, которую он носит последние два дня. Как бы я ни любил его в моей одежде и не давил, потому что знаю, это его успокаивает, нам рано или поздно придется выйти из этого посткризисного пузыря. Хотя бы для того, чтобы я перестал стирать каждый день. - Тобиас? Нормально звучит? - Да. Это значит... - Он обрывает себя, сглатывая, прежде чем повернуться и посмотреть мне в глаза. - Это значит, что я остаюсь? Его выражение лица сурово, когда он говорит. Словно бросает мне вызов или призывает сказать «нет». Я не знаю, привыкну ли когда-нибудь к этим маятниковым колебаниям личности Тобиаса. В нем столько силы, дикая интенсивность, когда что-то нажимает на его кнопки и злит. Но жизнь и обстоятельства научили его увядать и растворяться на заднем плане. Это дихотомия, с которой он, кажется, никогда не может совладать, перескакивая от одного к другому, не осознавая этого. И я, блядь, здесь для него. Он может качаться от одной крайности к другой сколько душе угодно. Я просто люблю быть свидетелем любых моментов, когда сквозь него пробивается настоящий он, а не тот, кем его заставили быть. -Да, детка, - говорю, сохраняя голос тихим, а выражение лица мягким, и протягиваю к нему руку. - Ты остаешься. Столько, сколько захочешь. Он позволяет мне притянуть его к себе в объятия, но остается напряженным и неподатливым в моих руках. - А если я захочу уйти? - спрашивает он. -Ты всегда можешь уйти. Я помогу тебе, если захочешь. Ты сможешь вернуться домой к своей лоле, и я все равно помогу тебе найти работу и все остальное. Ты не обязан оставаться. - Даже если от одной мысли, что его не будет здесь каждый день, разрывается, блядь, сердце. - Но детка? - Тобиас откидывается, чтобы посмотреть на меня. - Пожалуйста, останься, - продолжаю я.            - Я прошу тебя, а не приказываю. Пожалуйста, пожалуйста, останься. Если захочешь. Я хочу, чтобы ты остался. Это не самый элегантный способ попросить официально переехать к тебе, но эмоции, переполняющие глаза Тобиаса, говорят мне, что это отозвалось в нем. Он открывает рот, словно собирается заговорить. Честно говоря, мне никогда не приходило в голову, что он может сказать «нет». Я думал, это решенный вопрос. Я думал, мы влюблены, даже если еще не совсем говорим этого. Затем тень пробегает по его лицу, и он отводит взгляд от моего. -Нам стоит поехать, пока не стало слишком поздно, - говорит он. И все. Разговор окончен. Я не знаю, что я сказал не так, и еще меньше представляю, когда он снова будет готов об этом поговорить.

***

Поездка в больницу проходит в тишине. Тобиас задумчив, и я пытаюсь, как бы невыносимо это, блядь, ни было дать ему пространство, чтобы разобраться со своими мыслями. Изначально я собирался заехать к бабушке по дороге, чтобы забрать кое-что из вещей, но решаю пока отложить. Не хочу провоцировать что-то, с чем он не готов иметь дело, после неловкого поворота, который разговор принял перед нашим уходом из дома. Может, ему просто нужно увидеть Анику. Он почувствует себя лучше. Тристан говорил мне, что ей намного лучше, и, увидев ее в хорошем состоянии, Тобиас, возможно, ослабит самобичевание. Как только мы прибываем, я чувствую, как в нем нарастает напряжение. Днем все выглядит совсем иначе, чем ночью. Это крупная региональная больница, так что тут много суеты и движения. Парковка забита, и куда ни глянь медсестры, врачи, пациенты, родственники и кто угодно еще снуют туда-сюда. Свет яркий, так что никаких темных углов, а присутствие охраны теперь гораздо заметнее, чем тогда, когда его похитили. Я чувствую, как он буквально вибрирует от нервов. Его глаза постоянно бегают по сторонам, словно он оценивает угрозы, хотя сознательно сохраняет тело неподвижным и плавным, пока мы идем по зданию. Чувство вины, которое обвивает меня из-за неспособности помочь ему, невыносимо. Каждая секунда словно терка на моей коже, все нервные окончания кричат, чтобы я что-то сделал. Но я не могу. Это то, с чем мы должны столкнуться. Однако я сплетаю наши пальцы. От этого он вздрагивает, но потом успокаивается и сжимает мою ладонь, не смотря на меня. До ее этажа идти довольно далеко. Нужно пройти через множество лифтов и извилистых коридоров, и из-за густого слоя стресса, окутавшего нас, весь путь кажется бесконечным. Я волнуюсь, что он сейчас сорвется. Затем, когда мы уже приближаемся к отделению, где она находится, что-то, кажется, сдвигается внутри него. Не в хорошую сторону, но и не в паническую или разрушительную, о которой я беспокоился. Он просто... отключается. Он все еще идет и держит меня за руку, но его глаза внезапно стали отсутствующими, вместо того чтобы выискивать угрозы в окружающем мире. Движения вялые, словно у марионетки, ниточки которой никто не держит. Ничего не изменилось к тому времени, как мы добрались до палаты, и он настолько тих, я уверен, что он дышит, только потому что он все еще в сознании. Он тянется к дверной ручке, но я мягко беру его руку и на секунду поворачиваю ко себе. - Тобиас? Ты в порядке? Мы можем приехать в другой раз, если тебе нужно. Он слушает меня, затем медленно кивает, словно вопрос потребовал времени на осмысление. -Я в порядке. Я хочу ее видеть. Давай зайдем. -Хорошо. Но я здесь, если я тебе понадоблюсь. Стараюсь идти сзади, когда он наконец открывает дверь и заходит внутрь. Я здесь для него и не хочу вторгаться в их момент. Наверное, мне следовало спросить, не хочет ли он, чтобы я подождал снаружи, но теперь уже слишком поздно. Плюс, не только у него иррациональная тревога из-за похищения в больнице. Я уйду, если он захочет, но предпочел бы держать его на виду, пока мы не уберемся отсюда к чертовой матери. Как только Тобиас и Аника видят друг друга, все становится эмоциональным. Я чуть не расплакался сам, словно смотрю одно из тех видео на YouTube, где собак воссоединяют с хозяевами после многих лет разлуки. Они обнимаются и прижимаются друг к другу, шепчась напряженными голосами, их голоса слишком тихие, и не могу разобрать слова. Я не хочу вторгаться, и стараюсь отвести взгляд. Аника говорит с ним в основном на тагальском, а Тобиас отвечает ей по-английски, я не могу разобрать слов, но сдавленные эмоции в их голосах неоспоримы. Я почти уверен, что слышал, как Тобиас шепчет: «Прости», снова и снова, и это разрывает мне, блядь, сердце. Часть меня хочет рассказать его бабушке все, что с ним случилось. Она заслуживает знать, какой он боец, и сколько ему пришлось пережить, просто чтобы вернуться к ней. Я знаю, что правда причинит ей слишком много боли. Спустя несколько минут Тобиас поднимает на меня взгляд. Его глаза красные и яркие от слез, но я предпочел бы это тому отключенному варианту его, который видел несколько минут назад. Он сидит, устроившись на краю кровати, держа ее мягкую на вид руку в своей, и жестом подзывает меня ближе. Я не могу сдержать легкую улыбку, что озаряет мое лицо, пока двигаюсь к ним. -Лола, ты помнишь Гуннара. Он приходил со мной, когда я навещал тебя в прошлый раз, - говорит он, прежде чем прикусить нижнюю губу, и мы вспоминаем все несказанное, что последовало за тем визитом. Аника кивает. -Я помню. Здравствуй, Гуннар. Это ты занимал моего апо все это время? Я морщусь. -И да, и нет. Последние пару недель были трудными. Я пытался помочь мэм. - Никаких мэм, - говорит она, качая головой в мою сторону. - Никаких. Это заставляет чувствовать себя старой. - Она оглядывает меня с ног до головы, даже не пытаясь скрыть оценку во взгляде, но с добротой. - Сколько тебе лет? -Тридцать шесть, - говорю я, едва сглатывая «мэм», что чуть не вырвалось в конце. Я чувствую себя прямо как подросток, явившийся за своей партнершей на выпускной. Я не нервничал так лет десять. Это выбивает из колеи, и у меня в мозгу все провода перепутываются. Она обдумывает, и я на секунду беспокоюсь, что она сейчас скажет Тобиасу держаться от меня подальше, потому что я слишком стар для него. Я бы ее не осудил. Но я уже слишком глубоко в этом, чтобы так легко отпустить, так и ради всех надеюсь, что она этого не сделает. Не знаю, что именно Тобиас сказал ей о наших отношениях, но ясно, что она знает, что я не просто случайный друг, который подвез до больницы, и она оценивает меня соответственно. -Это хорошо, - говорит она в конце концов, позволяя мне выдохнуть. Она сжимает руку Тобиаса, прежде чем протянуть другую, с торчащей капельницей, и щипнуть его за подбородок. - Он выглядит как взрослый человек с хорошей работой. Мне нравится. Ты заслуживаешь того, кто о тебе позаботится. В жизни есть нечто большее, чем вечно заботиться обо мне. Тобиас хмурится, украдкой взглянув на меня, и наклоняется к ней ближе. -Я все еще забочусь о тебе, Лола. Ничего не изменилось. Она улыбается, но не отвечает. Вместо этого снова поворачивается ко мне. -Ты можешь называть меня «тетя». Я киваю. Не уверен, что это значит, но чувствую, что меня приняли. По крайней мере, условно. -Тетя, - говорю я, прежде чем Тобиас перебивает, чтобы привлечь ее внимание. -Я сказал, ничего не меняется. Ты поправишься, и тогда я вернусь домой с тобой. Стук в дверь прерывает разговор, но никто ничего не успевает сказать, как дверь открывается и кто-то заходит. Доктор, полагаю, судя по белом халату, стетоскопу и айпаду. Ей лет пятьдесят, бледная кожа и потерянный вид хронически перегруженного работой человека, но во взгляде есть врожденная дружелюбность, которая смягчает мою внезапную тревогу при виде незнакомца в комнате. -Миссис Таникон, как вы себя чувствуете сегодня? - спрашивает она. -Лучше, доктор. Мой внук пришел навестить меня. - Аника указывает на Тобиаса. Доктор замирает на секунду, прежде чем сгладить шок на своем лице. -Знаменитый мистер Таникон. Мы пытались связаться с вами. Но ваш друг-парамедик сказал, что вы временно недоступны. Тобиас кривится, его взгляд на секунду устремляется на пол, прежде чем он снова смотрит на доктора. Очевидно, связь между полицейским отчетом, который я подал в этой самой больнице неделю назад, и его таинственным отсутствием не была установлена. Хотя я уверен, он рад, что не все знают его дела, вероятно, это унизительно выглядеть внуком-прогульщиком. -Простите. Это чрезвычайная ситуация, - говорит он, слегка спотыкаясь на словах. - Я здесь. Я вернулся. Просто у меня пока нет телефона. Но я его заведу. - Хорошо, - говорит она, и эта профессиональная, пластиковая улыбка не сдвигается ни на миллиметр. - Но нам следует поговорить об уходе за вашей бабушкой после ее выписки. - Доктор поворачивается ко мне, прежде чем спросить: - А вы? - Он может остаться, - перебивает Аника. - Все могут остаться. Мне плевать, о чем вам нужно говорить. Просто расскажите им, что там нужно, чтобы мы могли с этим разобраться, и я наконец смогу выбраться из этой больничной койки. Она улыбается, но ясно, кто здесь главный в этой палате, и это не доктор. Кажется, это не имеет значения. Я уверен, у нее есть другие пациенты, и она просто хочет продолжить свой день. Как только она открывает рот, извергается непостижимый поток информации. Тобиас выглядит оглушенным и словно ничего не воспринимает, так что я стараюсь слушать внимательно. Аника выглядит невозмутимой, полагаю, она слышит это не в первый раз. Слова вроде «некротическая рана» и «чуть не ампутировали», кажется, пробуждают озноб в Тобиасе, как и «хроническая фибрилляция предсердий». Но я думаю, больше всего его потрясает, когда доктор недвусмысленно рекомендует, чтобы Аника не возвращалась домой, а вместо этого перевелась в учреждение квалифицированного сестринского ухода для лечения ран и реабилитации. Доктор намекает, что та могла бы восстановить достаточную мобильность и независимость, чтобы в конечном итоге вернуться домой, но в ее голосе не так много оптимизма, когда говорит. Очень много информации. Памфлеты и какие-то общие заверения, прежде чем доктор выпархивает из палаты. Я вижу, как Тобиас снова накручивает себя из-за чувства вины, но бабушка тоже это видит. Прежде чем у него появляется шанс поговорить с ней обо всем, она очень мягко говорит ему, что устала. Предлагает нам пойти домой, чтобы обсудить все, и навестить завтра. И спасибо, Аника. Мне нужна минутка, чтобы перевести дыхание. Потому что объем ухода, который ей понадобится, огромен, если Тобиас откажется отпускать ее в такое учреждение. Я пытался придумать, как заставить его позаботиться о себе, и если он бросит всю свою энергию на выполнение чего-то, что звучит неподъемно для одного человека, не говоря уже о его положении, он сам должен восстанавливаться после собственного дерьма... Не знаю. Я что-нибудь придумаю. Мы прощаемся, и поездка домой такая же безмолвная, как и поездка туда. Тобиас просит остановиться у трейлера за одеждой, хотя и не позволяет мне зайти внутрь. Я не уверен, потому ли он стесняется, но тут абсолютно нечего стесняться. Я живу над баром, и даже снаружи видно, что у них милый, ухоженный домик. Его байк все еще здесь. Он выглядит таким же обшарпанным и дерьмовым, как я помню, видя, как он подъезжал на нем к бару миллион раз, и тихо надеюсь, что еще время, прежде чем мне снова придется смотреть, как он разъезжает на этой смертельной ловушке. Я добавляю «найти деньги на безопасную машину» в свой мысленный список дел для Тобиаса, вместе со всем остальным. Если он не будет против. Пока жду, заказываю новый телефон с доставкой и понимаю, какой я идиот, что не сделал этого раньше. Хотя, нас многое отвлекало. Мы почти не обмениваемся словами, пока не оказываемся на парковке «Дикого Опоссума». У него на коленях старый вещевой мешок и изможденное выражение на лице. Я поворачиваюсь к нему, не зная, что сказать, чтобы стало лучше, но все еще переполненный отчаянной потребностью попытаться. - Тобиас... - Мы можем просто сначала зайти внутрь? - перебивает он меня. - Думаю, мне нужна минутка, прежде чем я смогу с этим справиться. Я делаю паузу, но все равно пробиваюсь вперед. -Я хотел сказать, что люблю тебя. Я знаю, тебе страшно, потому что это много, но не забывай об этом, хорошо? - Я делаю глубокий вдох, технически это не первый раз, когда я говорю это ему, это все равно кажется знаковым моментом для нас, и я не знаю, как выживу, если он отвернется от этого. - Я люблю тебя. Мы вместе. Неважно, как ебануто испорчено ты себя чувствуешь. Я тоже ебанутый, помнишь? Это все равно командная работа. Тобиас смотрит на меня, и на его глазах выступают слезы, сегодня уже даже не во второй или третий раз. Боже, неудивительно, что он выглядит таким изможденным. Он ничего не говорит, но перегибается через центральную консоль и прижимает свои губы к моим. Это не страстный поцелуй, я почувствовал в нем отчаяние. Я чувствую, как сильно он хочет сказать это в ответ. Вместо этого он просовывает язык в мой рот, и я отвечаю тем же и понимаю, что он этим хочет сказать. И я буду терпеливым. Буду тихим и неподвижным, и когда будет готов, он придет ко мне. Мы разъединяемся, Тобиас молчит, но кивает мне. Его кадык дергается, когда он сглатывает, и я смахиваю слезы с его глаз. Сделав несколько глубоких вдохов, он встряхивается, и мы выходим из машины. Заходим в бар, вместо того чтобы воспользоваться наружной лестницей, потому что я хочу проверить, действительно ли Сэв явился на утреннюю подготовку, как говорил. Он здесь. Он здесь, и как только мы заходим, он поворачивается, чтобы посмотреть на нас. Оба его кулака упираются в стойку, он переносит на них свой вес, и выражение его лица останавливает нас как вкопанных. - Что случилось? Он здесь? - спрашиваю я, внезапно переходя на красный уровень готовности. -Ничего не случилось. - Сэв жестом подзывает нас внутрь. - Просто... - он замолкает, уставившись в сторону, прежде чем резко вернуть внимание на нас. - Нам стоит поговорить. Думаю, пришло время сказать вам, что Имон не вернется. Я поднимаю брови, надеясь, что он имеет в виду то, что я думаю, но не решаясь делать поспешные выводы. Сэв смотрит на меня так, словно не хочет говорить прямо, но я продолжаю смотреть на него. - Ладно, хорошо, хочешь услышать слова? Он мертв. Имон мертв. Всегда, блядь, пожалуйста.