Бегущий Дикий

-Что? Слышу собственный голос, когда слово срывается с губ, оно кажется далёким, будто сказал его не я. Повторяюсь, просто чтобы проверить, но звучит так же. Возможно, я повторяю несколько раз, не уверен. То, как Сэв и Гуннар смотрят на меня, словно на потерянного ягнёнка, явный намёк на то, что я не очень хорошо воспринимаю эти новости. -Может, нам стоит поговорить об этом наверху. Гуннар выглядит нервным, его взгляд мечется между мной и Сэвом. -Нет. Я пытаюсь мысленно встряхнуться, выйти из ступора. Это не помогает, поэтому я физически трясу головой, и это немного пробуждает меня. Реальность обрушивается, и я чувствую, что мой разум пытается осознать то, что сказал Сэв. -Давайте просто покончим с этим. Уверен, говорить-то особо не о чём, верно? Сэв один раз, с плотно сжатыми губами, кивает. Я даже не хочу строить догадки о том, что ему известно. Мне всё равно. -Он мёртв? - спрашиваю я, чтобы заглушить нарастающую в сознании тревогу. Он снова кивает. -Мёртв. Полностью мёртв, не «устрою тебе позже скриммер» [прим: jump scare — термин из хорроров, обозначающий внезапный пугающий момент, когда что-то выпрыгивает из темноты с громким звуком] почти мёртв, как в ужастиках. Мёртв-мёртв. Я ценю его откровенность. Думаю, мне потребовалась развёрнутая версия фразы, чтобы до меня дошло. Гуннар на секунду беззвучно открывает рот, подыскивая нужные слова. -И ты… Ты в этом уверен? Это не просто слухи? Сэв смотрит на него теперь, его рот сложен в прямую линию, а костяшки белеют там, где его кулаки лежат на стойке. -Как я сказал. Мёртв. -Ладно. - Гуннар кивает, выглядя немного контуженным тоже. - Ладно. Это хорошо. Ладно. -Ты трёшь чушь, милый. Не знаю, почему мне кажется до смешного забавным, что он разваливается на части, это сюрреалистично, и я готов рассмеяться. Гуннар резко поворачивает голову в сторону, глаза широко раскрыты, он окидывает меня взглядом, и его рот полуоткрыт для возражения. Затем задумывается на секунду, и из него вырывается нервный звук, нечто среднее между выдохом и смешком. -Ну да, это ты начал, - говорит он, один уголок его рта изгибается в лёгкую улыбку, пока он смотрит на меня. -Я беспомощная жертва. Я должен быть в шоке, помнишь? Ты должен быть спокойным, рациональным. Если и ты начнёшь нести чушь и впадать в истерику, кто же тогда отнесёт меня на шезлонг, пока я буду оправляться от этого ужасного испытания? Всё это выходит совершенно ровным, бесстрастным тоном, но глаза горят, и я чувствую, как на моём лице играет намёк на улыбку. Этого достаточно, чтобы Гуннар сломался и поддался эмоциям. Он смеётся, глубоко. Думаю, это чистое облегчение. Такая разрядка наступает после того, как тебя слишком много дней, что и не сосчитать, собирало в кучу лишь адреналином и тревогой. -Ты в порядке? - спрашивает он, протягивая руку и притягивая меня к себе в объятие. Прежде чем я успеваю ответить, он целует меня в макушку, и чувствую, как румянец грозится залить щёки от этой грубой нежности. Прячу лицо в его шее, чтобы скрыть, но он никуда не девается. -Я в порядке, - бормочу я прямо в кожу, вдыхая его запах, чтобы помочь себе закрепиться в этом моменте. Нас прерывает звук, Сэв прочищает горло, и мы возвращаем своё внимание к нему. Он смотрит на нас, его лицо бесстрастно, но очевидно, что ситуация не кажется ему и наполовину такой забавной, как нам. Не то чтобы нам действительно смешно. Скорее, это истерическое облегчение. -Вы, ребята, странные, - говорит он. - Полагаю, в этом вы подходите друг другу. Как бы ни было, я просто хотел вас предупредить. И вы не хотите знать деталей, но в иерархии Банны произошли некоторые изменения. Кое-кто перемешался. Короче говоря, вас никто не ждёт обратно. Вам выдаётся пропуск на уход как разовое исключение за оказанные услуги. Мои брови взлетают вверх, потому что, как бы я ни был рад тому, что меня не будут преследовать кучка мафиозных головорезов, я хочу точно знать, что он имеет в виду. -Под «перемешались» ты имеешь в виду Патрика? Кто-то другой взял на себя руководство? - Я смотрю на него секунду, пока кусочки пазла не складываются в картину. - Ты взял на себя руководство? Сэв фыркает, и это самая яркая эмоция, которую я от него видел за весь разговор. -Блядь, нет. Я ненавижу этих тупых мудаков. Я не буду руководить ни хрена. Я остаюсь прямо здесь, с вами, ребята. И с Майкой. Его голос слегка срывается, когда он говорит «Майка», но не акцентирую на этом внимание. Я до сих пор не понимаю природу их отношений, но у меня складывается стойкое впечатление, что они не братские. Он расскажет нам, когда будет готов. -И это всё? - спрашивает Гуннар, глядя то на одного, то на другого из нас. -Всё просто закончилось? Мне не пришлось продавать душу моего первенца в тёмном переулке или типа того? Это кажется каким-то разочаровывающим завершением, не буду врать. Ещё один фырк от Сэва. -Поверь мне. Это было очень драматичное завершение, тебя просто там не было. Ещё раз: не за что. Вот тогда-то до меня и доходит, что именно он имеет в виду. Он правда всё починил для меня. Парень, которого я едва знаю, вероятно, потому что он благодарен Гуннару, как и все мы, рискнул чёрт знает чем и стёр все мои проблемы, связанные с мафией и Имоном. У меня всё ещё есть, кажется, тысяча других проблем, но это огромное, блядь, преимущество. Я делаю шаг, не успев как следует подумать. Мне требуется всего несколько секунд, чтобы нырнуть на другую сторону стойки, встать на цыпочки, потому что Сэв слишком высок для его же блага, и обнять. Он жесткий, как блядь доска. Я представляю, что Патрик не был обнимающим отцом. Честно говоря, мой тоже. Нельзя обнять пустоту. И я не известен своим расслабленным, нежным подходом к дружбе. Или дружбой, вообще. Но он это заслужил. Я держу его, пока он не смягчается ровно настолько, чтобы ответить мне взаимностью, неловко похлопывая меня по спине секунду, пока я наконец не отпускаю его. -Спасибо, бро. - Я отступаю, ещё раз склонив голову, чтобы показать, что это серьёзно. -Я многим тебе обязан. Он хмыкает и отводит от меня взгляд, прежде чем ответить. -Ты мне ничем не обязан, Тобиас. Я должен намного больше, чем это. Мы квиты нет. В словах столько грусти, что я чувствую вкус эмоции. Не нажимаю. Знаю, чувство вины, и слова не сделают так, чтобы стало легче. -Ладно, - снова говорит Гуннар. -  Мы пойдём наверх и подготовимся к работе. Вернёмся к открытию. Ты в порядке, Сэв? Тот кивает, отворачивается от нас и поднимает тряпку, давая понять, что время делиться и заботиться закончилось. Когда Гуннар поворачивается ко мне, я чувствую себя совершенно выжатым. Едва наступил полдень, а у меня уже такое ощущение, будто я прожил четверть своей жизни только сегодня.

***

Облегчение было слишком хорошим, чтобы продлиться долго. Я перемещаюсь по квартире в оцепенении, принимаю душ и наконец переодеваюсь в одежду, которая сидит на мне как следует. Даже если сразу же вызывает приступ пустоты от того, что не пахнет Гуннаром и не чувствуется ткань его одежды на моей коже. Мы отдыхаем и немного прибираемся в молчании. Думаю, мы перевариваем произошедшее. Приближается время спускаться вниз, и я знаю, что мне следует прикусить язык, но молчание начинает разъедать изнутри меня. Я не могу перестать думать о разговоре, который у нас был в больнице сегодня утром, и, если мы не поговорим об этом сейчас, это будет грызть меня следующие десять часов. -Я не помещу её в дом престарелых, - говорю, разбивая наше хрупкое спокойствие. Гуннар замирает, наполовину закончив делать бутерброды. Он, кажется, обдумывает слова минуту, прежде чем положить нож и снова закрыть крышку майонеза, оставив обед на потом. -Я не думаю, что доктор имел в виду дом, типа дом престарелых. Это реабилитационный центр, где она сможет получать медицинскую помощь. -Ей ещё даже нет семидесяти! - Гнев, который на меня, внезапно и неожиданно, но он тут же направляет течение разговора. - Я не спихиваю её с рук. Я не могу так поступить. Мы так не делаем. Гуннар остаётся неподвижным, и меня, блядь, раздражает, насколько ровным и тихим выходит его голос. Даже зная, что он делает это, потому что не хочет случайно напугать меня или что-то в этом роде. -Это не спихивание с рук, Тобиас. Ей нужен сложный медицинский уход. Это не навсегда, но определённо на какое-то время. Доктор сказал, если рана ухудшится, им, возможно, придётся ампутировать стопу. Она сейчас даже ходить не может, плюс все сердечные дела, которые я даже не понял. Я не думаю, что один человек будет способен заботиться о ней 24/7. Ей нужно больше заботы, чем ты можешь дать. Его мягкий, успокаивающий тон раздражает. Правда в словах раздражает. Все мои недостатки, блядь, складываются в кучу, чтобы раздражать. Я упираюсь пятками. Не знаю, почему. Скрестив руки на груди, я смотрю ему прямо в глаза и говорю: -Я не спихиваю её с рук. Особенно здесь. Что, если медсёстры расистки? Что, если они будут относиться к ней как к дерьму? Я нужен ей. -Тобиас, я не пытаюсь указывать тебе, что делать. Ты можешь жить в трейлере, если захочешь. Но думаю, тебе стоит прислушаться к врачам в этом вопросе. Я знаю, это ещё один денежный стресс, но позволь помочь обдумать. -Я не могу этого сделать. Мы так не делаем. Он смотрит минуту, словно я крепость, и составляет план логической атаки, чтобы до меня достучаться. Когда он приближается, я отстраняюсь, потому что не хочу, чтобы он прикасался ко мне сейчас, но он садится на диван. Я не сажусь, потому что мне нужно ходить взад-вперёд. Он смотрит на меня, пока я двигаюсь. -Мы кто? Объясни мне, что сейчас происходит в твоей голове и так тебя заводит? Я хочу понять. Я минуту кусаю губу, не глядя на него и делая несколько шагов туда-сюда. Отчасти потому, что не совсем знаю, как сформулировать, что меня расстраивает, а отчасти потому, что не хочу рассказывать. Это кажется таким, блядь, уязвимым, он уже видел меня обнажённым, так, как никто другой никогда не увидит. Но он продолжает смотреть на меня терпеливым взглядом. Я напоминаю себе о том, что сказал ему на днях: я выбрал его. Я выбираю его. Притащить свою разбитую задницу к его порогу той ночью было лучшим, что я делал для себя. И если не облажаюсь, у меня действительно может быть «остаток моей жизни» с ним. Потому что я люблю его. И я должен любить себя первым, или типа того. Но сейчас любить его кажется проще. Более стабильно. Особенно когда он продолжает сидеть так, словно мог бы переждать миллион, блядь, истерик и ни разу не моргнуть глазом по этому поводу. -Слушай, я ужасный филиппинец. Я не белый, у меня есть лишь генетическое пожертвование мерзкого, неонацистского отца, но я блядь, ужасен в том, чтобы быть небелым. У меня нет, блядь, культуры. Я могу по пальцам одной руки пересчитать количество филиппинцев, которых встречал и с кем не состою в кровном родстве. Я вроде как говорю на тагальском, но в основном нет. Я делаю глубокий вдох, прежде чем продолжить. Не думаю, что это та дорога, которой Гуннар ожидал от меня, когда я начал говорить, судя по его выражению лица «вот-дерьмо», но он слушает. -Помнишь, я говорил, что мой отец был отстоем? Он ушёл сразу после моего рождения, а может, и до. Я не знаю. Но его отец всё ещё был в Мишикоте, и этот человек, по сути, изгнал нас, блядь, из города. Расистский, блядь, мудак. Он ненавидел мою маму и тот «позор», который она, предположительно, навлекла на его семью. Моя мама даже говорить об этом больше не будет. Я с трудом помню детали, но они были нехорошими. Мы уехали, когда я был ещё в начальной школе. Думаю, это сильно ударило по ней. Она была молодой, понимаешь. И Лола не могла поехать с ней, потому что мой дедушка в то время болел. Это была целая история. Когда она встретила отчима, она ринулась в свою новую жизнь так сильно, никогда не оглядываясь назад. Её дети наполовину местные, но они воспитаны на 100% в его культуре. Даже она переняла резервационный акцент. Половина людей там просто полагает, что она с Аляски или типа того. Она, блядь, слиняла из своей жизни, чтобы создать новую, и не имело значения, что я там вообще не вписывался. Так что я, блядь, едва азиат, кроме тех случаев, когда меня отправляли жить к Лоле на лето, чтобы убрать с дороги. Я блядь, не белый, но расисты всё равно смотрят на меня, и им не нравится то, что они видят. И я на 0% местный, в отличие от остальных людей, с которыми рос. В принципе, я нигде не принадлежу. Я никто. Но есть часть меня филиппинца, которая «ты заботишься о своей, блядь, семье». Особенно о старших. Я приехал сюда ради неё. Она любит меня. Я нужен ей. Я не могу отказаться от этого только потому, что она стала неудобной, иначе я буду ещё большим разочарованием для семьи, чем являюсь сейчас. К тому времени, когда заканчиваю говорить, моё дыхание прерывистое. Это была длинная речь, в основном состоящая из бессвязных предложений, пока я размахивал руками в воздухе и надеялся, что в этом есть какой-то смысл. Я ожидаю, что Гуннар посмотрит на меня с опаской. Или с испанским стыдом, потому что я только что изрыгнул на него всё своё детское травматическое дерьмо. Вместо этого он смотрит на меня тем же взглядом, что и раньше. Взгляд «бедный Тобиас». Тот, который я ненавижу, но иногда вроде, как и нет, потому что он появляется прямо перед тем, как он превращается в рыцаря в сияющих доспехах и чинит всё для меня. Что я должен ненавидеть ещё больше, но я слишком устал, чтобы притворяться, что у меня осталась хоть капля гордости. -Что? - спрашиваю я, потому что он ничего не говорит. Он колеблется, словно не хочет меня злить, но затем его плечи опускаются, и он смотрит на меня. -Она всё равно будет любить тебя, даже если ты не будешь физически заботиться о ней каждый день. Тебе не нужно зарабатывать её любовь. Я не знаю её хорошо, но в этом уверен. Ты заботишься о ней, находясь рядом и будучи её внуком. Всё остальное - это просто витринная отделка. Теперь моя очередь опускать плечи. Я не это пытался сказать всем этим. То, как он говорит, возможно, это то, о чём я думал. Я сажусь на диван рядом с ним, потому что весь мой гнев просто утек прямиком в сток. Гуннар берёт мою руку, невозможно нежный, как всегда, он слишком большой, чтобы казаться таким деликатным. -Я не знаю, каково это пройти через дерьмо, что ты описал. Но знаю, каково это быть потерянным. И чувствовать себя отрезанным от своей семьи или своего сообщества. Это отстой. Всё становится сложнее. Я знаю, ты говоришь, что забота о бабушке важна, но, когда люди говорят «заботьтесь о старших», они имеют в виду как часть сообщества. Как часть семейной ячейки. Не как один-единственный человек, пытающийся сделать всё в одиночку, без поддержки. Почему это бремя лежит на тебе, а не на твоей маме? -Чувак, у неё есть другие дети. Она заслуживает шанс на настоящую жизнь после всего, через что она прошла, чтобы родить меня. Это не её вина, что «биологический отец её ребёнка был психопатом. -Я знаю. В этом моя мысль: у всех разные обстоятельства. Она заслуживает нового начала. Но и ты тоже. Не твоя вина, что ты родился. Или всё остальное дерьмо, что случилось потом. Я хочу, чтобы ты перестал пытаться взвалить на себя бремя всего, что происходит, словно это вызвано твоим личным, первородным грехом. Волна истощения накрывает меня. Он прав. Я знаю, что он прав, и слишком устал, чтобы спорить с ним. Чувствую себя виноватым и жалким, но не хочу спорить. Ложусь, положив голову ему на колени. Когда его пальцы впиваются в мои волосы, как всегда, напряжение начинает таять в теле, кусочек за кусочком. -Что же мне делать тогда? -Поговори с бабушкой. Спроси её, что она хочет делать. Не беспокойся о деньгах пока. Давай разберёмся с первой частью, а потом разберёмся с этим. - Он делает паузу. - Но спасибо, что рассказал мне. Я ожидал, что ты будешь держать это в себе несколько дней. Я улыбаюсь, но не совсем. -Да, ну, всё это самокопание начинало утомлять. Ты делаешь вещи более лёгкими для решения, когда я разговариваю с тобой. Не знаю, почему. Я слышу, как Гуннар фыркает. -Вот что происходит, когда ты в отношениях. Здоровых, по крайней мере. Я знаю, это странно. Я тоже не привык к этому. Я всё ещё лежу у него на коленях, глядя через комнату, а не на него, когда произношу следующие слова. Думаю, единственный способ, как я могу это сделать. В следующий раз будет легче. -Я люблю тебя, Гуннар. Его дыхание застревает, он замирает лишь на мгновение, прежде чем снова возвращается к игре с моими волосами. -Что ж, надеюсь, что так. Ты застрял со мной. Его тихий смех разряжает напряжение, я тоже начинаю смеяться. Гуннар хватает меня, переставляя все мои конечности, я сажусь на его колени. Он притягивает меня к поцелую, который переходит от нежного к пожиранию друг друга примерно за четыре секунды. Мои руки хватаются за него везде, где могу дотянуться каждый дюйм его плоти твёрдый, но мягкий, и я не могу перестать трогать, словно мне нужно напоминание о реальности его присутствия. Мне сейчас плевать на только что состоявшийся разговор. Мне плевать, что мы должны спуститься вниз через минуту. Он просто нужен мне. Больше. Мне нужно напомнить себе, насколько всё реально. -Я знаю, ты хотел подождать, - говорю я, прерывая поцелуй, уже запыхавшийся от его близости и ощущения больших, тёплых рук везде, где они касаются меня. - Но я хочу тебя. Мне нравится то, что мы делали, но я всё ещё хочу, чтобы ты трахнул меня. Думаю, мне это нужно. Я не пытаюсь давить на тебя. Я понимаю, что это странно, после того как увидел… что ты видел. Я не могу ничего поделать с тем, как инстинктивно отворачиваюсь, когда поднимаю то, о чём мы оба не хотим говорить. Всё то, что было на записи с камер наблюдения, которую знаю, он смотрел после того, как увидел, как я разрушаю его дом по указанию Имона. Стыд изо всех сил пульсирует, пытаясь вырваться на поверхность, как бы я ни боролся с ним. Это не моя вина. Всё, что случилось, не моя вина. Он продолжает говорить это, и я продолжаю говорить это, и иногда даже вроде как верю, но слова не делают легче ощущения изнутри. Отвращение, которое, Гуннар почувствовал, когда увидел меня с Имоном, это постоянная тяжесть на моём уме. Я знаю, он говорит, что его не тошнит от меня, но всё же. Всё это запутано в узел, который так туг, что его никогда не развязать, и мы будем продолжать кружить вокруг этой проблемы до конца наших жизней. Я хочу, чтобы он был внутри меня. Нет объяснения, откуда я это знаю, но уверен, что ощущение этого заставит ещё одну кандальную цепь памяти отпасть, и потом я стану легче. Но я не могу использовать его как свою личную секс-игрушку или заставлять продираться через его собственный дискомфорт. Гуннар не вздыхает. Он пыхтит, губы в тугую линию, оглядывает меня с ног до головы. Продолжает держать меня близко, больше нашей кожи прижато друг к другу, и воздух вокруг нас уже кажется горячим от предвкушения. -Мне страшно, - говорит он тихим голосом. Это последнее, чего я ожидал. Когда я хмурюсь, он притягивает меня ближе для быстрого поцелуя. Словно для уверенности, прежде чем продолжить. -Я боюсь причинить тебе боль. Я знаю, это эгоистично, и мне следует сосредоточиться на том, что нужно тебе, но это правда. Я думаю о том, как ты пугаешься, а потом о том, как дерьмово я бы себя почувствовал. А потом о том, насколько хуже будет в следующий раз, и всё закручивается в спираль в бесконечную катастрофическую вереницу мыслей в моей голове. Что совершенно на меня не похоже. Я всегда рационален, блядь. - Он улыбается. Вокруг его глаз напряжение, но улыбка настоящая, честно говоря, это облегчение мы наконец-то говорим о том, насколько перекошено оба себя чувствуем. - Думаю, ты выявляешь во мне самую иррациональную сторону, Тобиас. У меня нет слов. Он тоже выявляет во мне всю иррациональность. Он заставляет чувствовать себя сумасшедшим, чтобы я снова и снова бежал к нему, даже когда все мои защитные инстинкты твердили, что это слишком опасно. Вместо слов я уткнулся в шею, наслаждаясь лёгким царапанием бороды. -Я понимаю, о чём ты, - наконец говорю я. - Я в ужасе, что облажаюсь с этим. Когда я наконец отстраняюсь и снова смотрю ему в глаза, похоть захватила нервность в его глазах, и мне кажется, что мы думаем об одном и том же. -Давай сделаем всё равно. Гуннар медленно кивает, его глаза почему-то прикованы к моим губам. Мои губы слегка покалывает, словно они уже опухшие от уколов бородой. Прежде чем снова поцеловать его, я встаю. Сначала бегу в спальню, чтобы взять презервативы и смазку, потом стягиваю с себя одежду так быстро, как только могу, пока какие-то остаточные нервы не успели засесть. Гуннар делает то же самое, но медленнее. Он расстёгивает верхние пуговицы на рубашке, затем заводит руку за голову, чтобы снять её и отбросить в сторону. Он так же размерен с брюками, расстёгивает их и сбрасывает, вместе с боксёрами, всё время поддерживая со мной зрительный контакт. Как только мы оказываемся голыми, я снова забираюсь к нему на колени. Он обнимает меня, заставляя чувствовать себя маленьким. Это чуждое ощущение, но возникает у меня всё чаще, когда мы вместе. Мы целуемся долго. Лениво, словно будем делать вечно. Никто из нас не вспоминает о местах, где мы должны быть. Это не важно. Наши члены трутся друг о друга. Киплю от смущающего нетерпения. Я тоже нервничаю, но нервы порхают вокруг, так и не находя твёрдого места, чтобы осесть. Возбуждение и интенсивность, которые отраженно в глазах Гуннара. Гуннар начинает с медленных движений. Обхватывает рукой оба наших члена, поглаживая устойчиво, пока я не начинаю хныкать и умолять о большем. Затем он отпускает, достигает моего отверстия ласкает меня и там тоже. Не проникая внутрь, а исследуя нежными касаниями подушечек пальцев. Я вздрагиваю, его прикосновение зажигает нервные окончания, о которых я даже не знал. -Ты в порядке? Прижав лоб к его лбу, я киваю. -Я здесь. Нигде больше. Я в порядке. Не знаю, успокаиваю ли я его, себя или нас обоих. Происходит некоторая возня и шуршание, пока он хватается за смазку, но как только его пальцы становятся мокрыми, они снова находят своё место. Но он не проникает внутрь. Он просто ласкает меня, дразнит невыносимо. Словно я сейчас взорвусь. Его нерешительность - это физическое присутствие в комнате. Я беру его лицо обеими руками, медленно покачивая бёдрами, начинаю тереться о его пальцы, и смотрю ему в глаза. -Я тоже нервничаю, Гуннар. Но доверяю тебе. Даже если я запаникую, нам станет легче, если мы прорвёмся через это. Всего лишь один раз. Обещаю, мы сделаем это ещё тысячу раз, если я добьюсь своего. Какая разница, если некоторые из них будут отстоем? Закон больших чисел, детка. Дарю дрожащую ухмылку, надеясь, что мне удаётся продать эту браваду. Если есть кто-то на свете, кому я могу доверять, это Гуннар. Я не откажусь, даже если потребуется много попыток, чтобы сделать это правильно. -Ладно. Ладно. - Он бормочет эти слова себе, словно мантру. - Просто скажи, если захочешь, чтобы я остановился. Обещаешь? -Обещаю, - говорю я, запыхавшийся от предвкушения. Мой член напрягается, уже отчаянно желая кончить даже без внимания к ограничениям моего разума на то, что мы собираемся делать. Гуннар входит в меня мучительно медленно. Он начинает с одного пальца, но быстро меняет на два, дразня мой анус неглубокими движениями, словно у него все время мира. Он продвигается внутрь, позволяя телу раскрываться для нег. Я извиваюсь и хныкая, словно распутная штучка, отчаянно нуждаясь в каждом прикосновении, которое он мне дарит. -Больше, - говорю я, задыхаясь у его рта, прежде чем поцеловать. -Кто-то жадный. - Я чувствую, как он улыбается, целуя меня в ответ, затем снова отрывается, чтобы посмотреть на меня. - Посмотри на себя. Так хорошо справляешься. Скачешь на моих пальцах, отчаянно желаешь кончить и так мило просишь о большем. Какой хороший мальчик. Я дрожу, и Гуннар издаёт тихий смешок, помогает делам в отделе «мне-нужно-кончить».  Мои бёдра трутся о его руку, он проникает глубже, лаская внутри, а его большой палец давит снаружи. В ту же секунду, когда он находит мою простату, из меня вырывается высокий стон. -Пожалуйста, пожалуйста, - заклинил я, практически подпрыгивая на пальцах, словно меня уже трахают. Его пальцы снова ласкают меня внутри, и я чувствую, как сочится из головки моего члена. Я так близок, мне нужно всего лишь чуть-чуть больше. -Такой нуждающийся, - шепчет он словно в изумлении. Он двигается внутри меня, лаская и оказывая постоянное давление именно в нужном месте, чтобы мир расплылся, а мои бёдра задрожали. Я так близок, но мне нужно больше. Мне нужно, чтобы он потрогал мой член. Мне нужно, чтобы он был внутри меня. Мне нужно, чтобы он сказал мне, что я могу кончить. -Ты хочешь кончить сейчас или с моим членом внутри себя? - спрашивает он, нежно трахая меня пальцами, словно блядский садист. -Хнг. - Я обвиваю руками его плечи и притягиваю ближе, всё ещё подпрыгивая бёдрами, словно могу заставить его пальцы войти глубже. - Больше. Блядь. Внутри, пожалуйста. Я хочу, чтобы ты был внутри. -Какой хороший мальчик, - шепчет он, целуя меня в щёку с нежностью, которая не сочетается с диким наслаждением, которое его рука причиняет мне прямо сейчас. -Хорошие мальчики всегда получают то, о чём просят. Я почти задыхаюсь, сжимаясь вокруг его пальцев, пока моё тело пытается кончить, но не может добраться туда. Мой член вздрагивает в воздухе, отчаянно нуждаясь в контакте, а он дразнит, наслаждаясь моим разочарованием. Я снова хнычу, когда он вытаскивает пальцы, оставляя меня пустым. Но затем вскрывает упаковку презерватива и надевает его, излучая ту же простую уверенность, что и с большинством вещей, и успокаиваюсь. Это правильно. Это хорошо. Я хочу этого. Oн расположился у моего ануса, одной рукой держась за основание своего члена, он другой рукой на секунду берёт меня за щёку. -Ты всё ещё в порядке? -Да. Обещаю. - Я сглатываю, затем наблюдаю, как его бородатое горло вздрагивает. - Я доверяю тебе. Произнести эти слова кажется более важным, чем слова я люблю тебя. Мне нужно повторить их вслух. Он не отрывает от меня взгляд, пока входит. Движение медленное и устойчивое, но непреклонное, прямо как он. Он даёт мне время приспособиться, но сколько бы я ни ждал, что паника накроет, этого не происходит. Oн полностью вошёл, я киваю, слегка покачивая бёдрами, чтобы заставить его двигаться. -Хорошо. Это хорошо. Я думаю, он понимает, что я имею в виду. И улыбается. Медленная, сиропная улыбка, как и всё остальное. Одной рукой на затылке он побуждает меня к поцелую. Его толчки медленные и устойчивые. Мы делим постоянный, неряшливый поцелуй и позволяем ритму нарастать понемногу. Я скачу на нём сильно, как того хочет моё тело, и мы становимся слишком запыхавшимися, соприкасаясь губами. -Хорошо? - спрашивает он. -Хорошо. - Я киваю, затем подношу его руку к своему члену. - Больше, пожалуйста. Он поглаживает меня в такт своим толчкам, и я чувствую, как приближаюсь к краю оргазма, который дразнил меня так долго. -Сколько захочешь, детка. Сколько захочешь. А теперь кончи для меня. Его слова сталкивают меня за край, тело сжимается вокруг его члена, я кончаю горячую сперму на его пальцы. Гуннар наблюдает за мной пристально, его глаза загораются, пока я переживаю свой оргазм перед ним. Он входит в меня ещё несколько раз, не слишком жёстко, но с отчаянием. Затем я получаю возможность наблюдать, как и он распутывается, чувствую, как его член пульсирует внутри меня. Момент, кажется, длится вечность. И я пытаюсь смаковать его. Я знаю, это не значит, что у нас не будет секс-травматических катастроф в будущем, но я с этим согласен. Этот раз идеален. Другие разы тоже будут идеальны. У меня есть Гуннар. Это единственное, о чём я забочусь. Как он сказал, всё остальное - это витринная отделка. Вдох, первое, что он делает, снова касается моего лица и смотрит мне в глаза. -Хорошо? - спрашивает он. Теперь это кажется код. Мы говорили это так много раз. -Хорошо. Мой лоб с глухим стуком опускается на его лоб, и мы вдыхаем воздух друг друга. Гуннар вздыхает, весь невысказанный страх, который сдерживал, и отвечает с улыбкой. -Хорошо. Блядь идеально.