Лаванды пышный цвет

Услышав, куда мистер Монтгомери водил их на прогулку, тетушка больше не сомневалась в его намерениях насчет Вирджинии и трактовала их маршрут именно так, как девушка и опасалась, несмотря на то, что никто из них за все время и словом не обмолвился ни о приходе, ни о его будущих хозяевах, ни, тем более, о самой женитьбе. Но миссис Тейлор теперь уверилась, что их будущий священник в действительности очень кроткий и тактичный человек, раз может действовать так аккуратно, и в то же время достаточно настойчиво. На другой день он нанес им еще один визит, правда на этот раз пришлось остаться пить чай в библиотеке, из-за того, что едва он шагнул за порог, начался дождь. Они устроились там, с чаем и книгами, вполне уютно и уже почти по-домашнему, и с этого дня, по настоятельному приглашению тетушки, а заодно и самих Хьюго и Вирджинии, священник стал бывать у них ежедневно. В солнечные дни они выходили в сад или шли все до того же полюбившегося им лавандового поля, в дождь – занимали библиотеку. Вирджиния, а вместе с ней и ее брат, уже успела прочесть все рекомендованные Гектором книги, и теперь просила посоветовать что-нибудь еще. Иногда их покой нарушался тем, что к небольшому обществу присоединялась тетушка или даже Уилл, но, интуитивно чувствуя, что дело может пойти быстрее, если Вирджинию больше оставлять с мистером Монтгомери без присмотра, тетушка вскоре наплевала на приличия и не только прекратила сопровождать их сама, но и настоятельно просила даже Хьюго воздержаться от прогулок вместе с сестрой и ее потенциальным женихом, на что и сам Хьюго, и Вирджиния громко запротестовали, ссылаясь на абсолютную неуместность подобных встреч наедине, так что в конце концов миссис Тейлор сдалась. Приближалась осень, а вместе с ней и срок, к которому должен был решиться вопрос с приходом, однако Гектор продолжал существовать будто бы в каком-то собственном мире, где проблема его карьеры и его женитьбы вовсе не волновала его. Вирджиния сама стала немного переживать за него и даже винить себя в том, что их дружба, как бы ни была она приятна всем троим, отнимает у Гектора слишком много времени, так что он не может даже подыскать себе действительно подходящую невесту. И все же она не решалась поднимать эту тему ни с кем, кроме брата, который правда не слишком стремился поддержать этот разговор и только делался каким-то рассеянным, и даже как будто грустным, от чего Вирджиния даже стала подозревать, что он и сам наконец присмотрел себе какую-нибудь симпатичную невесту, но не может к ней посвататься из-за отсутствия приличного состояния и дома, куда можно было бы привести будущую супругу. В один из дождливых дней мистер Монтгомери, вопреки обыкновению, долго не являлся к ним, так что Вирджиния уже начала думать, что его испугал дождь, однако вечером, едва она решила, что для визита будет уже слишком поздно, в дверь постучали, и явился он, промокший, несмотря на зонт в руке, и какой-то особенно задумчивый, даже будто бы несчастный. Вирджиния спустилась, чтобы встретить его, и ее сердце упало, когда она заглянула в темные серьезные глаза. Еще прежде, чем он что-то сказал, она уже знала зачем он явился. Их месяц блаженной и искренней дружбы подошел к концу. Реальность упрямо стучалась в их жизнь, как ветка в окно, и мистер Монтгомери решился первым столкнуться с нею. Стараясь держаться как можно более спокойно и непринужденно, она провела его в библиотеку, где их встретил Хьюго, тоже сперва обрадовавшийся гостю, но затем увидевший его выражение и так и замерший в странной позе, между положением сидя и стоя. Вирджиния легонько толкнула его обратно в кресло и стала разливать чай трясущимися руками. – Судя по вашему волнению, – начал Гектор, даже не снимая промокшего пальто и не замечая предложенной ему чашки согревающего напитка, – вы уже догадываетесь, для чего я пришел и о чем собираюсь вас спросить. Я спросил бы наедине, но то, что здесь ваш брат, пожалуй, будет даже лучше, – его голос надломился, он даже перешел на шепот. Хьюго неотрывно смотрел на Гектора, отчаянно пытаясь поймать его взгляд, но тот не глядел ни на кого, опустив голову и крутя в руках чайную ложку, которую он непроизвольно поднял со стола. Возможно, Вирджинии следовало бы прервать его, но она не готова была отвечать на еще не заданный вопрос отказом, к тому же что-то внутри нее по-прежнему надеялось, что все это какое-то недоразумение, и все еще можно спасти. – Я пришел, чтобы спросить вас мисс Гудвин, готовы ли вы выйти за меня замуж? Мне совершенно не важно ваше состояние или происхождение, я всего лишь безмерно уважаю вас за ваш живой интерес ко всему, ваш легкий нрав и доброе сердце, и оттого я уверен, что лучшей жены, чем вы, я не сумею найти никогда и нигде. Что вы скажете? Комната погрузилась в тишину, только дождь продолжал стучать по окнам и, пока Вирджиния продолжала собираться с мыслями, на улице сверкнуло несколько молний. – Я… – она прикрыла глаза и слегка поджала губы. – Я тоже очень уважаю вас, мистер Монтгомери. Я была бы просто счастлива иметь такого брата, как вы. Но не мужа, увы, простите меня. У меня разбивается сердце от того, что приходится говорить это, но я не вижу себя в этой роли. Если бы я готова была к женитьбе, я не нашла бы лучшего мужа, чем вы, и все же, это не тот путь, которым я могу идти, не споря с собственной совестью. Еще раз простите меня. Вирджиния больше не в силах была стоять, она опустилась в кресло и закрыла руками лицо. – Вам не за что просить у меня прощения, дорогая Вирджиния, – тихо ответил мистер Монтгомери, и его голос звучал на удивление легко, словно его этот отказ раздосадовал гораздо меньше, чем саму девушку. – Если однажды вы передумаете, вы можете написать мне. Я не знаю, где я буду, но уверен, что буду рад вашему письму. Когда она подняла наконец глаза, чтобы увидеть его лицо, как ей казалось, в последний раз, он уже выходил из библиотеки. Вирджиния почувствовала, как слезы текут по щекам, и из нее вырвался непроизвольный всхлип, быстро переросший в рыдание. Она почувствовала, как брат кладет на нее руки и гладит по спине, и обернулась, чтобы обнять его. Ей не приходилось так сильно расклеиваться с тех пор, как она была совсем малюткой. Тогда Хьюго точно так же обнимал ее, гладил по голове и пел колыбельную. Вот и теперь сквозь собственные всхлипы она услышала, как над ее ухом разносится мягкий и нежный, каким он так редко бывал теперь, голос брата. Лавандово-голубой, дили-дили, Лавандово-зеленый, Если я король, дили-дили, Ты – королева: Кто тебе это сказал, дили-дили, Кто тебе это сказал? Мое собственное сердце, дили-дили, Сказало мне это Ее рыдания перешли в тихие всхлипы, пока совсем не сошли на нет вместе со слезами. Когда Хьюго спел ей всю колыбельную уже в третий раз, она смогла наконец выдохнуть и поднять лицо. Встретившись с братом глазами, она даже попыталась улыбнуться, чтобы показать ему, что с ней все будет в порядке, и это только минутная слабость, но к своему удивлению увидела, что на его лице тоже еще не успели высохнуть слезы. Она легко провела пальцем по его щеке, пытаясь найти ответ. – Ты тоже не готов терять друга? – охрипшим голосом спросила она, уже чувствуя, что ее догадка – полная ерунда. – Ты же знаешь, я не могла согласиться. Это был невозможный выбор. Прикрыв глаза и смахивая слезы, Хьюго кивнул. – Я не виню тебя, сестренка, – ответил он, жалобно и печально. – Но хотел бы я иметь этот выбор, который был сейчас у тебя. Осознание будто ударило ее под дых, и она снова кинулась ему в объятия, теперь уже оплакивая не только свою судьбу и судьбу мистера Монтгомери, но больше всего незавидную судьбу всегда такого веселого и милого к ней брата.

***

Ни брат, ни сестра не намеревались рассказывать тете о случившемся, но слуги видели мистера Монтгомери входящим в дом и вылетающим из него в мрачном расположении духа, поэтому миссис Тейлор не пришлось долго допрашивать племянницу, чтобы та призналась в предложении, которым она была удостоена и, что самое страшное и непостижимое, в собственном отказе. Тетушка ругалась и возмущалась, но никак не могла выпытать у девушки причин ее отказа, Вирджиния только глядела себе под ноги и продолжала хранить так раздражавшее теперь ее тетю молчание. От Хьюго толку было не больше, он слово в слово повторял все, что говорила Вирджиния, и не давал никаких подробных объяснений, несмотря на свое присутствие при разговоре несостоявшихся жениха и невесты. Тетушка даже начинала подозревать его в том, что он чем-нибудь болен. В последние дни из его глаз исчез блеск, и он перестал выходить из дома, проводя все время, закрывшись с Вирджинией в библиотеке и о чем-то печально беседуя. Если бы не ее крайняя добросердечность, миссис Тейлор уже давно поставила бы Вирджинии ультиматум – либо пусть соглашается на предложение, умоляя мистера Монтгомери вернуться и не принимать ее первоначальный отказ за что-то большее, чем простую девичью неопытность в подобных делах, либо пусть ищет других родных, что облагодетельствуют ее. Но тетушка все же не нашла в себе сил на подобные угрозы, тем более, она была уверена в том, что упрямец Хьюго непременно заявит, что в таком случае он покинет их дом вместе с сестрой и больше в него не вернется даже с визитом. Никогда не понимая в нем этой привязанности к девочке, тетушка все же потакала даже этой слабости племянника. С ее отказа едва ли прошло пару дней, а Вирджинии уже казалось, что они с братом прожили целую, полную горестей и тревог, жизнь. Она размышляла о многом, не раз вспоминала их счастливый день, когда они втроем впервые пришли на лавандовое поле, и вздыхала над тем, как несправедливо устроен этот мир. Пожалуй, если бы они с братом были близнецами, она с большой радостью поменялась бы с ним жизнями, но такое было невозможно даже представить. В ее голове формировалось множество разных планов, но все они разбивались о мысль, что для их реализации необходимо, чтобы и сам мистер Монтгомери был на их стороне, но даже не будь он священником, Вирджиния не решилась бы на подобный разговор с кем-то, кроме Хьюго. Как-то днем Хьюго заснул прямо в библиотечном кресле с беспокойным выражением на лице, и Вирджиния тоже стала подозревать, что брат уже заболел от тоски. Она собиралась потрогать его лоб, чтобы проверить, нет ли жара, когда в дверь без стука вошел Уилл, самый редкий посетитель библиотеки в доме, и, не заботясь о том, чтобы понизить голос и не будить кузена, обратился к Вирджинии: – Мы можем поговорить? Она приложила палец к губам, указывая на брата и повела Уилла в другую комнату, гадая, о чем таком он может говорить с ней. Идея о том, что тетушка, надеясь уговорить ее на женитьбу, решит подослать именно Уилла, казалась нелепой и абсурдной, ведь молодой человек никогда не отличался ни сообразительностью, ни умением убеждать. – Это по поводу женитьбы, – сказал он, когда они заняли кресла в гостиной, опровергая все ее недавние мысли, так что Вирджиния даже приоткрыла рот от удивления, однако быстро привела лицо в надлежащий вид и приготовилась слушать. – По поводу чьей женитьбы, дорогой кузен? – все же решила уточнить она, чтобы исключить даже малейший шанс, что она неверно понимает предмет их беседы. – Твоей, Вирджиния, – он говорил удивительно кротко и вежливо, и, кажется, впервые обратился к ней по имени. – Я слышал, что ты отказала мистеру Монтгомери, и теперь боюсь, что раз я отчасти несу за этот отказ ответственность… – Ты? – переспросила она, не улавливая, к чему он ведет. Он и в лучшие времена говорил не слишком складно, а теперь и вовсе запутал ее. – Я понимаю твое желание сохранить лицо, но тебе не обязательно притворяться. Не при мне. Я и так давно все понял. – Что ты понял? – Вирджиния на миг замерла, пытаясь вспомнить каждый раз, когда они с братом обсуждали его несчастную любовь. Не мог же Уилл подслушать их… – Что ты неравнодушна ко мне, конечно, – без стеснения ответил Уилл, зачесывая рукой назад и без того зализанные волосы. – Признаюсь, иногда я и сам потакал этому, но не ожидал, что все зайдет настолько далеко, что ты даже откажешь такому удачному для тебя жениху. Вирджиния смогла выдохнуть, но тут же вынуждена была приложить все усилия к тому, чтобы сохранить спокойное выражение и не рассмеяться бедному самонадеянному кузену в лицо. – Ты пойми, Вирджиния, – продолжил он, теперь уже почти наставническим тоном, так не шедшим к нему, – дело не только в том, что мы кузены, такие браки заключаются достаточно часто. Но мы родились в слишком разных семьях. Маменька ни за что не могла бы позволить такой союз, так что я поражен, что ты могла все еще питать какие-то надежды. Вирджиния осталась поражена не меньше, и продолжала хранить молчания, боясь, что какие бы слова ни вырвались у нее теперь, едва ли они смогут польстить кузену, а обидеть его означало бы быть неблагодарной за все хорошее, что семья тетушки сделала для нее. – Я понимаю, тебе тяжело, – Уилл протянул руку, будто бы чтобы взять ее за плечо, но затем передумал, и рука просто неловко повисла в воздухе. – Ты ведь и правда немного нравишься мне. Я даже признался в этом маме. Его смелость и наглость были поразительны, а неумение держать подобные секреты при себе заставили Вирджинию поднять глаза и внимательно посмотреть на него, что он, по всей видимости, принял за взгляд обожания и оттого лишь еще печальнее покачал головой. – Маменька сказала, – продолжил он, звуча теперь, словно пятилетний малыш, передающий послание от родителей и пытающийся ничего не упустить, – что если ты забудешь обо мне и выйдешь замуж за мистера Монтгомери, – он тяжко вздохнул, – то она удвоит твое приданое, и даже обязуется выплачивать вам в год… право, я не помню, какую сумму. Может, тысячу, может две. Тебе лучше спросить у нее. В любом случае это больше, чем то, что мы с тобой сможем получить, если ослушаемся ее и, бежав, обвенчаемся тайно. Наконец, не сумев сдержаться, Вирджиния громко закашлялась, прикрывая рот рукой, и пытаясь скрыть вырывавшийся из нее смех. Уилл похлопал ее по спине, решив, будто она подавилась чем-нибудь. – Ты не обязана отвечать прямо сейчас, – благородно отводя от нее взгляд, добавил он. – Просто поговори с маменькой, когда будешь готова. Уилл покинул комнату, а Вирджиния, теперь уже чуть ли не плача от рвущегося наружу хохота, поспешила обратно в библиотеку, догадываясь, что уж такая веселая сплетня непременно должна хоть на минуту поднять настроение ее многострадальному брату.