Кровь на белом нефрите

Первым, что осознал Цзян Чэн, выныривая из вязкой темноты, было отсутствие жара. Удушливое, лихорадочное пекло, которое плавило его кости последние несколько дней, исчезло, сменившись приятной, почти звенящей прохладой. Боль в правой руке никуда не делась, но она больше не походила на рвущую мясо стальную пасть. Теперь это была глухая, тупая пульсация, надежно укутанная в кокон чужой, кристально чистой духовной энергии. Эта энергия всё еще медленно циркулировала по его меридианам, успокаивая воспаленные ткани. Цзян Чэн медленно вдохнул. В комнате пахло озоном после ночной грозы, горьким лотосом и... едва уловимо, тонко — сандалом. Он не открывал глаз еще несколько долгих мгновений, позволяя памяти восстановить события прошлой ночи. Ливень. Незваный гость в промокших белых одеждах. Его собственный сорванный голос. «Мне не нужна жизнь, купленная твоим снисхождением!» «Моя защита была для тебя оскорблением». Цзян Чэн мысленно хмыкнул, чувствуя одновременно чудовищную слабость и мрачное удовлетворение. Он ударил по самому больному. Он растоптал гордость Первого Нефрита, смешал с грязью его пресловутое милосердие и вышвырнул вон. Ни один Лань, а уж тем более Глава Ордена, праведник из праведников, не потерпел бы подобного унижения. Сичэнь должен был оскорбиться до глубины души, развернуться и улететь в свои Облачные Глубины зализывать раны, навсегда вычеркнув Юньмэн из списка союзников. «Наконец-то, — с облегчением подумал Цзян Чэн. — Наконец-то он отстал». Он разлепил тяжелые веки, ожидая увидеть привычный полумрак пустой спальни за ширмой. Солнечный свет, пробивающийся сквозь резные окна, резанул по глазам. Цзян Чэн моргнул, фокусируя взгляд. Его правая рука, покоящаяся поверх одеяла, была идеально ровно перебинтована белоснежной тканью. А затем он услышал тихий шорох разворачиваемого пергамента. Цзян Чэн резко повернул голову — слишком резко для человека, только что очнувшегося от лихорадки. В глазах на секунду потемнело, но когда зрение прояснилось, он замер, отказываясь верить тому, что видит. За его письменным столом, залитым утренним солнцем, сидел Лань Сичэнь. Но это был не тот безупречный Цзэу-цзюнь, к которому привык заклинательский мир. Его парадные, расшитые плывущими облаками верхние одежды исчезли — вероятно, сушились где-то после вчерашнего ливня. Сичэнь сидел в одних простых нижних одеждах ослепительно белого цвета. Тяжелая гуань была снята, и темные волосы водопадом рассыпались по плечам, перехваченные лишь знаменитой лобной лентой. Что ж, многие бы убили, чтоб увидеть Первого Нефрита в таком виде. Цзян Чэн бы убил, чтоб его не видеть. Он выглядел пугающе домашним. И пугающе невозмутимым. Одной рукой Сичэнь держал изящную пиалу с чаем (судя по аромату, это был личный сбор Цзян Чэна), а другой неспешно просматривал стопку утренних донесений. Цзян Чэн открыл рот, но первые несколько секунд оттуда вырвался лишь хриплый выдох. Иллюзия победы разбилась вдребезги. Взгляд Ваньиня метнулся к свиткам на столе, и его глаза опасно сузились. Морок сна слетел мгновенно, уступая место чистой, жгучей паранойе Главы Ордена. — Какого... гуля, — наконец выдавил он, проигнорировав протестующий рывок боли в запястье и рывком садясь на кровати. — Это мои утренние сводки? Услышав его голос, Сичэнь не вздрогнул. Не выронил свиток. Он неторопливо дочитал строку до конца, аккуратно свернул пергамент и положил его на край стола. И только после этого повернул голову. — Ты читаешь тайные донесения моего Ордена?! — прорычал Цзян Чэн. На его левой руке слабо, но угрожающе треснули фиолетовые искры Цзыдяня. — Ты, чужак, сидишь за моим столом и копаешься в делах Юньмэн Цзян?! Вчерашний ливень вымыл из твоей головы остатки приличий, или ты решил, что твое хваленое благородство дает тебе право шпионить в моем доме?! Пошел вон! Он ждал реакции. Ждал, что Сичэнь опустит глаза, начнет привычно, мягко оправдываться или оскорбится в ответ. Но в глазах Лань Сичэня не было ни капли вчерашнего смятения. Там вообще не было привычной, извиняющейся мягкости. Взгляд Главы Ордена Лань был темным и спокойным, как дно горного озера. — Доброе утро, Ваньинь, — ровным, почти бархатным голосом произнес Сичэнь. — Вы были без сознания двенадцать часов. Лихорадка едва не сожгла ваше ядро. Ваша резиденция была уязвима, а Пристань Лотоса не может оставаться слепой даже на одну ночь. Он поднялся из-за стола. Неспешным, текучим движением, в котором чувствовалась скрытая, дремлющая мощь заклинателя высочайшего уровня. Без громоздких верхних одежд он казался еще выше, шире в плечах, и от этого его приближение к кровати выглядело пугающе неотвратимым. — Я просмотрел лишь донесения пограничных застав, — продолжил Сичэнь, останавливаясь в двух шагах от Цзян Чэна. В его голосе зазвучали низкие, вибрирующие ноты, лишенные всякого раскаяния. — Кто-то должен был убедиться, что к вашим границам не стягиваются чужие мечи, пока вы лежите в бреду. Ваши налоговые книги меня не интересуют. Можете считать, что я временно взял на себя обязанности вашей личной ночной стражи. И смею заверить — тайны Юньмэна умрут вместе со мной. Цзян Чэна затрясло. Эта непробиваемая, ледяная логика, это наглое присвоение себе права решать за него бесило сильнее любых оскорблений. — Ты свихнулся, — выдохнул Цзян Чэн, вскидывая подбородок. Ему приходилось смотреть на стоящего Сичэня снизу вверх. — Это мой Орден. Я вышвырну тебя силой! — Можете попробовать, когда лихорадка окончательно отступит, — спокойно парировалСичэнь. — Вчера я слышал вас предельно ясно. Вы сказали, что моя опека — это подачки. Что я выставил вас немощным. Вы не хотите принимать дары из Гусу. Значит, Гусу больше не будет вам их предлагать. Я не пришлю ни одного сундука и не скажу ни слова в вашу защиту на Совете. Сичэнь чуть склонил голову, и прядь темных волос упала на его лицо, делая черты резкими, почти хищными: — Но я не уйду, Ваньинь. А до тех пор, пока ваши меридианы не заживут, вам придется смириться с тем, что я буду находиться рядом. А теперь позвольте мне сменить повязку. Как только пальцы Сичэня оказались в опасной близости от плеча, Цзян Чэн ударил. Это сработал глубинный инстинкт воина. Его левая рука метнулась вперед, метя костяшками прямо в горло Сичэню. Удар был отчаянным, в него были вложены все крохи сил. Но пальцы Цзян Чэна рассекли лишь воздух. Лань Сичэнь сделал мягкое, текучее движение, и запястье Ваньиня оказалось намертво зажато в его руке. Хватка была прочной, но абсолютно безболезненной, как стальной капкан, обернутый в шелк. — Пусти! — рявкнул Цзян Чэн, скаля зубы. Он подался вперед, выкручивая запястье до крови, готовый вцепиться в это безупречное лицо зубами, лишь бы стереть с него эту невозмутимость. Но Сичэнь просто шагнул ближе. Короткий шаг, поворот корпуса — и Ваньинь, потеряв равновесие, с глухим стуком рухнул обратно на подушки. В ту же секунду Сичэнь навис над ним. Он перехватил левую руку Цзян Чэна и прижал ее к матрасу прямо над его головой. Своим коленом он аккуратно, но непреодолимо придавил бедра Ваньиня, лишая его возможности брыкаться, а правой рукой мягко уперся в его ключицы. — Отпусти меня, демон тебя дери! — прошипел Цзян Чэн, тяжело дыша прямо в лицо нависшему заклинателю. — Думаешь, если придавишь меня к кровати, я позволю тебе играть в сиделку? Я скорее отгрызу себе эту проклятую руку! — Я знаю, что отгрызете, Ваньинь, — тихо, но с пугающей убежденностью ответил Первый Нефрит. Его темные глаза смотрели в пылающие яростью глаза Цзян Чэна, не отрываясь ни на секунду. — Ваша воля к жизни восхищает. Но прямо сейчас ваш враг — не я. Ваш враг — гниль в крови. Можете проклинать меня до конца своих дней, но я не позволю вам сгнить заживо только потому, что вы слишком горды. Сичэнь чуть ослабил давление на ключицы, пуская по пальцам плотный, удушающе-ласковый поток светлой ци, принудительно расслабляя спазмированные мышцы Ваньиня. Злость на Сичэня теперь смешалась с яростью на предавшее его тело. — Я убью тебя, — выдохнул Цзян Чэн. Это звучало как клятва. — Как только подниму Саньду. — Буду ждать этого с нетерпением, — совершенно искренне, с легкой полуулыбкой ответил Сичэнь, разматывая бинты. Как только Сичэнь закончил перевязку и плавно отстранился, Цзян Чэн тут же отшатнулся к стене. Но прежде чем он успел выплюнуть очередную порцию яда, за дверью послышались торопливые шаги. — Глава Ордена? — раздался голос первого заместителя. — Простите, прибыли вестники из Ланьлина. Клан Яо отказывается пропускать наши грузы... Цзян Чэн напрягся. — Жди за дверью! — рявкнул он и тут же попытался спустить ноги с кровати, мысленно проклиная свою слабость. Но Сичэнь оказался быстрее. Он шагнул к ширме, сорвал повседневное верхнее одеяние Цзян Чэна и бесцеремонно набросил темный шелк на плечи Ваньиня, скрывая бинты, попутно впихнув в его здоровую руку утренний доклад. А затем повернулся к дверям. — Войди. — Ты совсем страх потерял?! — задохнулся Цзян Чэн, но створки уже распахнулись. Заместитель ввалился в комнату и побелел. Картина ломала все мыслимые рамки приличий и воображения: взъерошенный Саньду Шэншоу на постели, а перед ним — возвышающийся Цзэу-цзюнь в одних нижних одеждах, перекрывающий собой подход к кровати, как личный цепной пес. — Докладывай, — ровно произнес Сичэнь, вставая за правым плечом Цзян Чэна, как высеченная из нефрита статуя стража. — Г-глава Лань... Глава Цзян... — заместитель сглотнул, в ужасе переводя взгляд. — Лань Хуань, закрой рот, — прошипел Цзян Чэн. Но Сичэнь даже бровью не повел. — Глава Цзян вас слушает, — пробирающим до костей тоном обратился Лань к заместителю. — Изложите проблему. Глава Юньмэн Цзян отдаст приказ. А Орден Гусу Лань обеспечит его исполнение. Любой, кто оспорит слово Главы Цзян, будет иметь дело лично со мной. В кабинете повисла мертвая тишина. Заместитель впал в оцепенение — Цзэу-цзюнь только что пообещал устроить резню ради чужого клана. У Цзян Чэна же разум на мгновение просто отказался работать. Еще вчера Сичэнь строил из себя скорбящую добродетель, а сегодня ведет себя так, словно Балин Оуян и клан Яо — это пыль у его сапог. — Ну же! — рявкнул Цзян Чэн, вымещая ярость на трясущемся подчиненном. — Оглох?! Если эти шакалы из клана Яо не откроют переправу к закату, передай внешней страже сжечь их причалы дотла! Вон отсюда! Посланник поклонился так низко, что едва не разбил себе голову об пол, и пулей вылетел вон. Как только дверь захлопнулась, Цзян Чэн медленно повернул голову. Дискомфорт, от того что он увидел, свернулся в животе холодным мерзким клубком. Праведник вёл себя не очень и праведно. — В какую больную игру ты играешь? — хрипло спросил Ваньинь, сжимая бамбуковый свиток. — Решил издеваться надо мной новыми методами? В тот раз ты скулил о мире на Совете, выставляя меня калекой, а сегодня хочешь поиграть в моего личного палача, чтобы посмотреть, как я унижаюсь, прячась за твоей спиной? Сичэнь медленно повернулся к нему. В его глазах не было ни тени обиды, которой Цзян Чэн пытался уже около месяца добиться. — Вы путаете жалость с инструментом, Ваньинь, — тяжело и веско произнес Сичэнь, и его голос заполнил каждый угол комнаты. — На Совете я совершил ошибку. Я говорил вместо вас. Я забрал ваш голос и выставил вас слабым перед толпой. Это было непростительно, и вы были правы, когда швырнули мне мою подачку. Он сделал медленный шаг к кровати, подходя так близко, что Цзян Чэн почувствовал запах дождя и сандала и отшатнулся. — Но сегодня я не отнимал ваш голос. Вы отдали приказ. Ясный, безжалостный и абсолютно в вашем духе. Я лишь встал за вашей спиной, чтобы ни один стервятник не смог увидеть, насколько сильно дрожит ваша рука, держащая меч. Сичэнь оперся ладонями о матрас по обе стороны от Цзян Чэна, нависая над ним и отрезая пути к отступлению. — Я не защищаю вас от мира, Ваньинь. Я лишь гарантирую, что воля Саньду Шэншоу будет исполнена беспрекословно, пока ваши меридианы восстанавливаются. Если для этого мне нужно побыть вашим клинком и угрожать клану Яо — пусть так. Это не снисхождение. Это исполнение вашей воли. И вам придется это принять. Цзян Чэн отвернулся, чувствуя, как сжимается горло. Ловушка захлопнулась. Он знал, как отбиваться от врагов, знал, как отшивать «доброжелателей». Но как избавиться от сумасшедшего Первого Нефрита, который стерпел оскорбления, перестал извиняться за каждый шаг и превратил себя в личное, смертоносное оружие Юньмэна — Цзян Чэн не имел ни малейшего понятия. И эта неизвестность, помноженная на удушающую близость Сичэня, пугала его до зубовного скрежета.