Кровь на белом нефрите

Спустя неделю Пристань Лотоса наконец-то перестала напоминать бочку с порохом. Лихорадка отступила. Цзян Чэн всё еще носил правую руку на перевязи и быстро истощал запасы ци, но к нему вернулся его убийственно-острый взгляд, а вместе с ним — и способность сидеть за рабочим столом, методично разбирая скопившиеся за время болезни донесения. Всё это время Сичэнь оставался его неотлучной тенью. Он перенес свой столик для медитаций прямо в кабинет Главы Цзян. И именно на этот столик сегодня утром лег плотный конверт из Гусу, скрепленный личной печатью Лань Цижэня. Сичэнь сломал печать ленивым, почти равнодушным движением. Как он и ожидал, дядя рвал и метал. Ровные столбцы иероглифов буквально кричали: «Хуань, где ты?! Ты пропустил два совета старейшин и чтение докладов! Поползли недопустимые слухи о твоем здоровье! Немедленно возвращайся в Облачные Глубины, твое затянувшееся отсутствие непристойно!» Тот Цзэу-цзюнь, который существовал до инцидента в храме Гуаньинь, до той грозовой ночи…. он уже собирал бы вещи, терзаемый искренним раскаянием. Но нынешний Лань Сичэнь лишь скользнул по гневным строкам пустым взглядом. Он аккуратно сложил бумагу пополам и отодвинул на край стола. Он ответит позже. Возможно, завтра. Или через неделю. Напишет, что вопросы восстановления баланса сил в заклинательском мире требуют его присутствия в Юньмэне. А затем в распахнутое окно кабинета влетела золотая бабочка-вестник. Она была соткана из искрящейся духовной энергии Цзинь. Бабочка затрепетала над столом Цзян Чэна и осыпалась золотой пыльцой на развернутый пергамент, складываясь в зашифрованные строки. Цзян Чэн резко подался вперед. Сичэнь, отложив кисть, неотрывно следил за ним. Он видел, как напряглись плечи Ваньиня, как левая рука намертво вцепилась в край столешницы, будто ожидая смертного приговора. Но по мере того, как глаза Цзян Чэна бегали по иероглифам, его лицо неуловимо менялось. «Две крысы издохли от отравления. Старейшины сидят тише воды, на Совет являются с пепельными лицами. Я в безопасности. Высылаю новые поставки лотосов. А-Лин». Пальцы Ваньиня медленно разжались. Это произошло в одно мгновение: непробиваемая, ощетинившаяся шипами броня, которую Саньду Шэншоу носил не снимая, вдруг дала трещину. Цзян Чэн медленно, словно из его позвоночника вынули стальной стержень, откинулся на спинку резного кресла. Он запрокинул голову, прикрыл глаза и сделал глубокий, долгий выдох. В этом выдохе было столько абсолютного облегчения, что в кабинете, казалось, рассеялся полумрак. Сичэнь смотрел на обнаженную, беззащитную линию чужой шеи и чувствовал, как у него самого сжимается горло. Цзян Чэн сейчас был так ошеломляюще красив в своем внезапном спокойствии, что на него было больно смотреть. — Сработало? — тихо спросил Сичэнь, нарушая звенящую тишину. Цзян Чэн, не открывая глаз, лишь дернул уголком губ в подобии улыбки. — Они перепуганы до смерти. Башня Золотого Карпа еще луну будет смердеть их животным ужасом. А-Лин в безопасности. По крайней мере, на ближайшие полгода эти шакалы даже в его сторону дышать не посмеют. Цзян Чэн наконец открыл глаза и выпрямился. Настроение его взлетело до небес — впервые за эти дни в его голосе не было яда, лишь острая, сытая удовлетворенность хищника, который успешно защитил свою территорию. Его взгляд скользнул по столу Сичэня и задержался на конверте с печатью плывущих облаков. — Ваш уважаемый дядя уже бьет тревогу? — усмехнулся Цзян Чэн, подпирая подбородок здоровой рукой. — У старейшин Лань, должно быть, помутилось в разуме. Их драгоценный Цзэу-цзюнь пропал в обители юньмэнских варваров. Не пора ли вам лететь в свое праведное гнездо, пока они не прислали за вами карательный отряд? — Мой Орден справится без меня еще какое-то время, — невозмутимо ответил Сичэнь. — А ситуация в Ланьлине пока требует моего теневого контроля, если мы хотим, чтобы страх старейшин Цзинь не угас. Цзян Чэн фыркнул. Он посмотрел на Сичэня — на его распущенные волосы, перехваченные лишь лобной лентой, на нижние одежды без вышитых облаков, на его спокойное лицо, которое не менялось ни когда Цзян Чэн диктовал ему угрозы, ни когда он же начинал огрызаться. — Поразительно, — протянул Цзян Чэн, и в его глазах блеснула откровенно издевательская искра. — Правило Гусу Лань номер пятьдесят два: «Не используй хитрость и обман для достижения цели». Правило номер сто восемь: «Не игнорируй призыв старших клана». И, конечно же, правило номер сорок: «Одежды должны быть строгими и соответствовать статусу в любое время». Ваньинь процитировал их дословно, чеканя каждый слог с безупречной, ледяной интонацией Лань Цижэня. — Кажется, — закончил он, насмешливо кривя губы, — Глава Лань за одну неделю нарушил больше правил своего же Ордена, чем я за весь тот проклятый год обучения в Облачных Глубинах. Сичэнь замер. В его голове словно со звоном лопнула туго натянутая струна цинь. Он смотрел на Цзян Чэна, слегка распахнув глаза. — Вы... вы помните правила? Наизусть? С номерами? Цзян Чэн закатил глаза, словно Сичэнь спросил у него несусветную глупость. — А вы думали, я спал на занятиях вашего дяди, вырезая на столах черепах? — Но... Вэй Усянь... — только и смог выговорить Сичэнь, впервые на памяти Цзян Чэна теряя свою безупречную речевую плавность. Сичэнь всю жизнь, как и весь остальной заклинательский мир, подсознательно сливал их в одно целое. «Неугомонные юньмэнцы». Два своенравных брата, которые презирали дисциплину и доводили Лань Цижэня до искажения ци. — Вэй Усянь был гением и идиотом в одном лице, — голос Цзян Чэна вдруг стал ровным и сухим. Он перевел взгляд на окно, глядя на темнеющие воды Лотосового Озера. — Ему было плевать на правила. А мне — нет. Я был наследником Юньмэн Цзян. Он повернулся к Сичэню, и в его глазах мелькнула застарелая, тяжелая тень ответственности. — Если бы я не знал этих трех тысяч правил наизусть, я бы не смог рассчитать масштаб катастрофы. Мне нужно было точно знать, что именно нарушил этот придурок, какое за это положено наказание, и сколько извинений мне придется приносить вашему дяде, чтобы Орден Цзян не потерял лицо. Я зубрил эти проклятые заповеди по ночам, пока вы с Лань Ванцзи медитировали. В кабинете повисла тишина. Цзян Чэн с вызовом вздернул подбородок, подсознательно ожидая привычной реакции. Сейчас идеальное лицо Цзэу-цзюня должно было исказиться от вежливой жалости или снисходительного непонимания — того самого выражения, которым Облачные Глубины всегда одаривали «неугомонных юньмэнцев». Но Лань Хуань молчал. И выражение его лица было... странным. В его светлых глазах не было ни капли жалости. Там появилось что-то острое, цепкое, от чего у Цзян Чэна необъяснимо напряглись плечи. Внутри Сичэня разлилось нечто такое обжигающее и огромное, что ему стало трудно дышать. Иллюзия рухнула. Вэй Усянь был вольной птицей, срывающей аплодисменты за свою ослепительную дерзость, а пятнадцатилетний Цзян Ваньинь всё это время молча нес на своих плечах репутацию всего Ордена. Он знал все три тысячи правил. Он просто выбрал жить по своему собственному, безжалостному кодексу, потому что праведность Гусу не помогла бы ему защитить свой дом. Это было восхищение, затапливающее разум. Но вместе с ним проснулся и азарт — острый, интеллектуальный голод, которого Лань Хуань не испытывал годами. Сичэнь медленно поднялся со своего места. — Значит, вы знали все правила, — голос Первого Нефрита звучал ровно, но в нем слышался скрытый интерес исследователя, нашедшего опасный манускрипт. — Правило номер двести пятнадцать, Ваньинь: «Не отвечай яростью на чужие слабости, ибо гнев застилает разум». Полагаю, его вы трактовали по-своему? Цзян Чэн сузил глаза. Ах, вот как. Проверка. — Я не трактовал его, я предпочитал ему Хань Фэй-цзы, — холодно парировал он, ни на цунь не отстраняясь, когда Сичэнь подошел ближе к его столу. — «Добродетель не остановит убийцу, но страх перед неотвратимой карой скует его руку». Мой гнев никогда не застилал мне разум, Цзэу-цзюнь. Он был моим хлыстом. Пока вы воспитывали в учениках благонравие, я вколачивал в своих инстинкт выживания. Он ждал, что Лань Хуань отшатнется от подобной ереси. Но Сичэнь сделал еще один шаг. — А как же правило номер семьсот девять? — невозмутимо продолжил Лань Хуань. — «Милосердие — это оружие сильного». Цзян Чэн раздраженно цокнул языком. — Милосердие — это роскошь, доступная лишь тем, чьи дома спрятаны высоко в горах за защитными барьерами! — отрезал он. Искры между ними, казалось, можно было потрогать руками. — Сунь-цзы говорил: «Война — это путь обмана. Заставь врага поверить в свою уязвимость, а затем ударь». Вы сами встали на этот путь, когда вскрыли тайник Цзинь Гуанъяо и использовали его яд. Означает ли это, что Нефрит Гусу Лань признает правоту юньмэнских методов? Он думал, что пригвоздил его этим аргументом. Но Сичэнь лишь оперся костяшками пальцев о край резной столешницы, нависая над Цзян Чэном. — Правило тысяча двести сорок, — мягко, но веско ответил Сичэнь, глядя прямо в штормовые глаза напротив. — «Изучай методы врага, чтобы пресечь его замыслы, но не позволяй его тьме стать твоей сутью». Я не стал варваром, Ваньинь. Я просто понял, что свет не может существовать без тени. Слова застряли у Цзян Чэна в горле. В груди шевельнулось что-то горячее и колючее — забытое, давно уснувшее чувство. Это сбивало с толку. Это раздражало. — Девиз Ордена Юньмэн Цзян, — вдруг произнес Сичэнь; его голос неуловимо понизился. — «Стремись достичь невозможного». Весь заклинательский мир привык считать это призывом к юношескому безрассудству. Наследием вашего шисюна. — К чему вы клоните? — жестко прервал Цзян Чэн. Ему категорически не нравилось, куда сворачивает этот разговор. Ему не нравилось, что Лань Хуань смотрит на него так — словно разбирает сложный, но интересный механизм. — К тому, что мир слеп, — просто ответил Сичэнь. Уголок его губ дрогнул в едва заметной тени улыбки. Настоящей улыбки.. — Чтобы сделать невозможное, не уничтожив при этом свой Орден, нужно сначала безупречно выучить правила игры. Вы никогда не были безрассудным, Ваньинь. Вы просто знали, какие именно правила нарушаете, и заранее просчитывали цену. Вы — блестящий стратег, скрывший свой ум за дурным характером. Пальцы Цзян Чэна намертво впились в подлокотники кресла. Его раскрыли. Всю его жизнь, всю его грубость, за которой скрывался холодный, выматывающий расчет, только что разложили по полочкам и подали ему на блюдце с гербом Гусу Лань. И сделал это человек, которого Цзян Чэн половину жизни считал наивным идеалистом. «Твою мать», — мрачно подумал Ваньинь, чувствуя, как от этого странного, пронзительного понимания внутри поднимается глухая оборона. Ему захотелось выставить шипы. Ужалить, чтобы дистанция снова стала безопасной. — Не ищите во мне глубоких добродетелей и скрытых смыслов, Цзэу-цзюнь, — ядовито усмехнулся Цзян Чэн, откидываясь на спинку кресла и складывая руки на груди. — Я не гениальный стратег. Я просто человек, которому приходилось вечно убирать дерьмо за «великими героями», пока они спасали мир. Он ждал, что грубость оттолкнет Нефрита. Но Сичэнь даже не моргнул. — Я не ищу в вас добродетелей, Ваньинь, — спокойно ответил Лань Хуань, выпрямляясь. — Я их вижу. Они смотрели друг на друга в повисшей тишине кабинета. И Цзян Чэн с внезапной, почти пугающей ясностью осознал одну вещь: ему совершенно не хочется указывать Главе Лань на дверь. — Значит, вы знали, на что шли, когда помогали мне нарушать правило пятьдесят два? — чуть слышно хмыкнул Сичэнь, возвращаясь к своему столу. Цзян Чэн фыркнул, отводя взгляд к темнеющим за окном водам Лотосового Озера, чтобы скрыть дернувшуюся в ухмылке щеку. — Я вообще удивлен, что вас до сих пор не поразила Небесная Кара за лицемерие, Глава Лань. Молитесь, чтобы ваш уважаемый дядя никогда не узнал, кто именно научил вас плохому. Он смотрел на воду, привычно закрываясь сарказмом — своим непробиваемым щитом. И потому Цзян Чэн не видел, как именно Лань Сичэнь смотрел на него в этот момент. Он не видел, что в глазах Первого Нефрита, всегда таких ясных и безмятежных, сейчас не осталось ни капли отстраненной праведности. Там горело темное, тяжелое и абсолютно собственническое восхищение человека, который окончательно убедился в правильности выбора своего сердца.