Кровь на белом нефрите

Лань Сичэнь покидал Пристань Лотоса на исходе пятого дня после прилёта бабочки вестницы, когда стало абсолютно ясно: если он не вернется в Облачные Глубины до конца недели, Лань Цижэнь лично придет штурмовать резиденцию Ордена Цзян с армией старейшин. Цзян Чэн вышел провожать его на главный причал. Он уже не был похож на того изломанного, истекающего кровью человека, каким Сичэнь нашел его несколько недель назад. Да, он всё еще был бледен, но его правая рука, наконец, зажила, спина была идеально прямой, а в грозовых глазах снова плескалась привычная, колючая надменность Главы Ордена. Солнце Юньмэна щедро заливало деревянные настилы, ветер приносил густой, сладковатый запах цветущих лотосов и речной воды. Сичэнь стоял в шаге от Ваньиня, и ему впервые в жизни казалось, что его собственный меч, Шоюэ, весит целую тонну — так сильно ему не хотелось на него вставать. Но сквозь эту тяжесть расставания в груди Лань Хуаня расцветало горячее, даже обжигающее чувство неконтролируемой радости. Цзян Чэн пришел его проводить. Для любого другого Главы Ордена это было бы простой данью этикету, но для Цзян Ваньиня, который обычно вышвыривал неугодных за ворота одним сухим кивком, это было событием невероятным. Он не заперся в кабинете. Не послал адепта сказать дежурное «скатертью дорожка». Он стоял здесь, рядом, раздраженный, колючий, но — стоял. Дикий, израненный зверь Юньмэна позволил ему подойти вплотную и даже не оскалился. Эта маленькая, молчаливая уступка опьяняла Сичэня сильнее, чем любая победа прежде. Он смотрел в его надменные глаза, на острые скулы, на венку на шее, будто надялся, что сможет насмотреться наперёд. — Постарайтесь не умереть от праведности на обратном пути, Цзэу-цзюнь, — нарушил тишину Цзян Чэн. В его голосе звучала привычная язвительность, но без того гнилостного яда, что был там раньше. Сичэнь за всё время успел привыкнуть к его манере речи. — И передайте своему дяде, что я не брал вас в заложники. А то, не ровен час, он объявит Юньмэну войну. Сичэнь посмотрел на него. На эти сведенные к переносице брови, на упрямо сжатые губы. — Я передам ему ваши слова в точности, Ваньинь, — мягко ответил Сичэнь. И вдруг улыбнулся. По-настоящему. В его улыбке скользнуло что-то хищное, от чего между ними словно проскочила искра, и Цзян Чэн едва заметно напрягся. — Но я обязательно вернусь. Цзян Чэн подозрительно прищурился: — Зачем это? — Должен же кто-то проверять, не нарушаете ли вы правила моего Ордена, пока меня нет. — Сичэнь позволил себе легкий поклон, откровенно наслаждаясь тем, как вспыхнули грозовые глаза напротив. — Катись к черту, Лань Хуань, — фыркнул Цзян Чэн, отворачиваясь к озеру, но Сичэнь успел заметить, как дернулся уголок его губ и как предательски порозовели кончики ушей. Сичэнь встал на Шоюэ. Меч послушно поднялся в воздух, унося его прочь от прогретых солнцем настилов. Но чем выше он поднимался, тем сильнее становилось вполне материальное тянущее чувство в груди. Словно между ним и фигурой в фиолетовом, оставшейся внизу, была натянута струна, и с каждым чжаном высоты она всё сильнее натягивалась, грозя вырвать сердце. Ему было больно. Невыносимо. Это не было светлой, легкой грустью от расставания, которую он и раньше порой испытывал. Он мог бы себе отрубить руку и почувствовал бы тоже самое. Недели в одном пространстве не подготовили его к этому чувству, хотя он и пытался себя утешить тем, что может в любой момент найти повод для встречи. Отлетая, Первый Нефрит обернулся, игнорируя хлещущий в лицо ветер. Цзян Чэн не ушел. Он просто стоял, скрестив руки на груди, и смотрел в небо. И Сичэнь не сводил с него воспаленного взгляда до тех пор, пока белая пелена облаков окончательно не скрыла от него этот силуэт. Лишь тогда Лань Хуань отвернулся, чувствуя, как внутри него разверзается ледяная, звенящая пустота. Возвращение в Облачные Глубины ощущалось не как возвращение домой, а как расставание с этим самым домом. * * * Воздух в Гусу всегда славился своей кристальной чистотой. Здесь пахло хвоей и горным снегом. Сойдя с меча у горных ворот, Сичэнь сделал первый вдох и почувствовал, как у него перехватывает горло. Чего-то не хватало. Впрочем, для него сейчас везде будет чего-то не хватать. Кроме Юньмэна, очевидно. В Зале Ланьши его уже ждали. Лань Цижэнь сидел на возвышении, бледный от гнева, а по обе стороны застыли старейшины с лицами, напоминающими высеченные из камня маски упрека. — Сичэнь! — голос дяди дрожал. — Твое поведение переходит все мыслимые границы. Исчезнуть на недели! Проигнорировать два срочных послания! Бросить дела Ордена ради... ради чего?! Старейшины обеспокоены. Поползли слухи, что… последние события повредили твой рассудок. Раньше Сичэнь опустился бы на колени, сгорая от стыда. Но сейчас он стоял посреди зала и терпеливо выслушивал. Он смотрел на идеальные, белоснежные одежды старейшин. На их бесстрастные лица, на которых никогда не отражалась ни дикая боль, ни отчаянная любовь. Они никогда не сжигали дотла свою гордость ради спасения близких. В их праведности не было жизни. В ней было 3000 правил. А настоящая жизнь — болезненная, пропахшая кровью, лотосами и первобытной яростью — осталась там, в Юньмэне. В человеке, который ругался так, что лотосы вяли, и готов был перегрызть глотки всему миру ради своей семьи. — Да, дядя, — ровно и пугающе спокойно отозвался Сичэнь. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Я приношу извинения. Я задержусь в Облачных Глубинах, чтобы разобрать дела. Он поклонился — ни на цунь глубже, чем требовал этикет, — и развернулся к выходу. В его покорности не было раскаяния. Только жалостливая снисходительность. Ханьши встретило его привычным лунным холодом. Сичэнь зажег единственную свечу, опустился на циновку и закрыл глаза, складывая руки в мудре. Но вместо кристального покоя перед внутренним взором с жестокой ясностью вспыхнула сцена из храма Гуаньинь, которая снилась ему с той ночи, замещая собой мысли о почившем от его руки Гуаньяо. Грязь, кровь, обломки статуй. И сорванный, полный отчаяния крик Цзян Чэна: «Ты обещал мне! Почему ты не сказал?!». Раньше, вспоминая этот момент, Сичэнь испытывал лишь тяжелое сожаление и легкую брезгливость от потери лица на его глазах. Ему казалось, что он видит уродливый срыв уязвленного эго. Но сейчас... сейчас, когда образ этого колючего, изломанного человека пророс в нем так глубоко, это воспоминание вызвало острую, почти физическую тошноту. Сичэнь вспомнил, как А-Яо с ядовитой, снисходительной улыбкой добивал Ваньиня насмешками. Вспомнил благородную скорбь на лице Вэй Усяня. Вспомнил свое собственное малодушное молчание. Они все смотрели на Главу Цзян как на жалкого глупца, который по собственной дурости нарвался на патруль Вэнь Чао, потерял ядро и вынудил шисюна пожертвовать собой. И Цзян Чэн проглотил это. Он стоял на коленях в грязи, раздавленный их общим превосходством. Сейчас же от этой мысли Лань Хуаню захотелось в кровь разбить себе руки о каменный пол Ханьши. «По собственной дурости нарвался на патруль...» Слова, которые годами повторял весь заклинательский мир, вдруг царапнули сознание, как царапает слух фальшивая нота. Сичэнь резко распахнул глаза. Пламя свечи метнулось от его рваного выдоха. Бред. Какая же несусветная чушь. Он провёл недели бок о бок с этим человеком. Он видел, как работает мозг Саньду Шэншоу. Цзян Чэн — параноик. Он сканирует каждый цунь пространства, прежде чем сделать шаг. Он спит так, словно готов в любой момент вскочить и перерезать кому-нибудь горло. В его природе физически не заложено слепого безрассудства. Официальная версия гласила, что наследник Цзян обезумел от горя, бросился мстить и попался. Но аналитический ум Первого Нефрита тут же разбил этот аргумент вдребезги. Мстить? В одиночку выйти к целому отряду Вэней — это не месть. Это самоубийство. Цзян Чэн был кем угодно, но не самоубийцей. Он был последней надеждой Ордена. Он бы не бросил свою жизнь в грязь ради подобного. Но если исключить месть... Зачем тогда этот расчетливый, вцепившийся в жизнь зверь вышел прямо в лапы псов Вэнь? Сичэнь нахмурился, чувствуя, как сердце начинает отсчитывать тяжелые удары. С какой целью параноик добровольно обнаруживает себя перед врагом? Только с одной: отвлечь внимание. От кого? Ответ ударил под дых. Кто был с ним в тот день? Кого он должен был защищать любой ценой? Кто был его единственной оставшейся семьей в том разрушенном городе? Вэй Усянь. — О боги, — хрипло выдохнул Сичэнь в пустоту Ханьши. Ледяной озноб прошил позвоночник. Картинка сложилась с пугающей, неотвратимой ясностью. Если Вэни гнались за ними... Если они почти настигли их... Вэй Усяня бы убили на месте. И тогда Цзян Чэн просто вышел из укрытия и увел патруль за собой. Он позволил себя схватить. Он позволил Вэнь Чжулю выжечь свои меридианы. Он добровольно бросил в огонь свое золотое ядро — основу своей силы, своей гордости, своего будущего — только ради того, чтобы его шисюн успел сбежать. А потом Вэй Усянь отдал ему свое. И мир возвел Вэй Усяня в ранг святого мученика. А что сделал Цзян Чэн? В храме Гуаньинь, когда его втаптывали в грязь... Он промолчал. Он не крикнул в ответ: «Я отдал свое ядро за тебя первым!». Он принял на себя всю тяжесть вины и позволил им всем — и Вэй Усяню, и Сичэню — чувствовать свое праведное превосходство. Масштаб этой чудовищной, абсолютно нечеловеческой самоотверженности обрушился на Сичэня. В Гусу тысячи правил говорили о самопожертвовании. Но ни один праведник в белых одеждах никогда бы не смог сгореть в таком аду в полном одиночестве, не проронив ни слова в свою защиту. Слезы, которых Сичэнь не замечал, обожгли щеки и сорвались на воротник. Он резко стер их тыльной стороной ладони. Разум, только что оглушенный открытием, снова стал холодным, острым и пугающе ясным. Лань Хуань прекрасно понимал: Цзян Чэн никогда в этом не признается. Если Сичэнь придет и расскажет о своих догадках, как о непреложной истине, Ваньинь пошлет его к дьяволу, наставит на него Цзыдянь и проклянет до седьмого колена. Этот человек скорее откусит себе язык и проглотит его, чем позволит кому-то увидеть в себе кого-то, кроме бессердечного ублюдка. Но Сичэню и не нужны были его слова. Его губы тронула почти безумная, темная усмешка. Как же слепы они все были. Вэй Усянь, ослепленный собственным великим мученичеством. Лань Ванцзи, чей взгляд всегда был прикован только к одному человеку. Они так упивались своей трагедией, что даже не попытались сложить элементарные факты. Но он, Лань Хуань, не имел никакого права их осуждать. Он в своей слепоте был гораздо хуже их, ведь не был ни героем, ни влюблённым. Ему нужно было лишь одно: встать перед Цзян Ваньинем, озвучить свою догадку и посмотреть ему в глаза. Посмотреть, дрогнет ли эта непробиваемая маска, вспыхнет ли паника в штормовых глазах. И тогда Сичэнь поймет всё окончательно. Здесь, в этих холодных, мертвых стенах, ему больше нечего было делать. Сичэнь развернулся и быстрым, не знающим сомнений шагом направился к выходу из Ханьши. Ему нужно было вернуться в Юньмэн. Прямо сейчас.