Кровь на белом нефрите

Прошла ровно неделя с того часа, когда Лань Сичэнь покинул Пристань Лотоса второй раз. Цзян Чэн помнил то утро до мельчайших подробностей. Он почти не спал — остаток ночи прошел в каком-то лихорадочном оцепенении. Когда солнце окончательно взошло, Сичэнь уже был на ногах. Цзян Чэн, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, с мрачным раздражением наблюдал за тем, как Нефрит Гусу Лань делает последние штрихи в своем облике. Никакой растрепанности. Идеально ровный воротник. Всё на своём месте, всё безупречно. — Смотрю, хваленая гусуланьская невозмутимость возвращается вместе с чистым ханьфу? — ядовито бросил Цзян Чэн. — Ночью в тебе было куда меньше праведности. Едва слова слетели с губ, Цзян Чэн мысленно прикусил язык. Прозвучало это так, будто... какого дьявола?! Он лишь хотел уколоть Ланя за то, как тот вчера врывался в кабинет, наплевав на правила и дистанцию, но в утренней тишине эта фраза повисла с ужасающей, почти непристойной двусмысленностью. Сичэнь замер, так и не дотянув узел на поясе. Он медленно обернулся. Цзян Чэн против воли напрягся, но упрямо вздернул подбородок, всем своим видом показывая: «Я сказал то, что сказал, и если ты понял это превратно — это твои гусуланьские проблемы». В светлых глазах Лань Хуаня на мгновение мелькнула совершенно не-цзэу-цзюневская, почти лукавая искра. Уголки его губ дрогнули в мягкой, понимающей улыбке. — Ночью я был человеком, которому нужно было достучаться до невыносимого упрямца, — спокойно, но с едва заметной бархатной хрипотцой ответил он, глядя Цзян Чэну прямо в глаза. — А сейчас я Глава Ордена, которому пора вернуться домой и навести там порядок. Но уверяю вас, Ваньинь, ни от одного своего слова и действия, совершенного в темноте, я не отказываюсь. Цзян Чэн фыркнул и ушёл снова к себе. Сичэнь зашел к нему немногим позже. Он уже переоделся в строгие одежды своего Ордена и зашел лишь попрощаться. Его лицо снова было спокойным, но в глазах больше не таилась та пустая, вежливая отстраненность. Он снова заверил, что они скоро увидятся (хотя после этой ночи слова прозвучали как угроза), но дела Гусу Лань требуют его внимания. Цзян Чэн нашёл в себе силы усмехнуться, одобрив это решение коротким кивком. Уважение к долгу было тем единственным языком, который они оба понимали идеально. Сичэнь ушел, чтобы, наконец, после своего затянувшегося отсуствия стать снова настоящим Главой, и это вызывало у Ваньиня глухое, неохотное уважение. И все же теперь, когда миновала неделя, Цзян Чэн сидел в своем пустом кабинете и злился. Он злился на тишину. Долгие недели, пока Сичэнь вытаскивал его с того света, пока они делили одни покои на двоих и вместе плели интриги против Башни Кои, Цзян Чэн убеждал себя, что мечтает лишь об одном: чтобы эта давящая белая тень исчезла. Чтобы в его спальне перестало пахнуть горным снегом и сандалом. Чтобы никто не перехватывал его кисть, заставляя выпить очередную горечь, и не изучал его так пристально. И вот — он один. Воздух в кабинете снова принадлежал только ему. Больше никто не перебирал свитки с тихим успокаивающим шелестом. Да и свечи зажечь было некому — слуги без нужды не заходили в Главе. Так почему же это одиночество, которое всегда служило ему верным доспехом, теперь так душило его? Цзян Чэн отложил кисть и с силой потер переносицу. Его мысли, словно свора непослушных псов, снова и снова возвращались к той ночи. К тайне его золотого ядра. В храме Гуаньинь правда о ядре казалась ему концом света. Тогда он был раздавлен. Под взглядами Вэй Усяня и остальных он чувствовал себя ничтожеством, жалким калекой, всю жизнь носившим в себе чужую жертву. Он ненавидел ту тошнотворную, удушливую жалость, которую тогда увидел в чужих глазах. Жалость всегда была для Саньду Шэншоу хуже смерти. Но Лань Сичэнь всё перечеркнул. Этот невыносимый Нефрит сложил два и два и понял то, о чем не догадался даже сам Вэй Усянь. Он понял, почему Цзян Чэн тогда попался патрулю Вэнь. Понял, что это была не слабость и не глупость, а сознательный выбор пятнадцатилетнего мальчишки — шагнуть навстречу псам из Цишаня, чтобы отвлечь их от брата. Другой вопрос зачем ему это вообще понадобилось. Цзян Чэн до хруста стиснул пальцами край стола, тяжело дыша. Всю жизнь он хоронил этот секрет на самом дне своей души. Он до одури боялся, что если кто-то узнает, его попытаются превратить в благородного мученика или, что еще хуже, начнут утешать. Но когда Сичэнь бросил эту правду ему в лицо, добровольно шагнув прямо в облако искр Цзыдяня, в его светлых глазах не было ни капли жалости. Там полыхала дикая ярость за него, за Цзян Чэна. И… восхищение. О боги. «Мне не нужно ваше признание, Цзян Чэн». Столько лет никто его не звал по имени без попытки уколоть. Лань Хуань увидел его страх, узнал самую ужасную тайну… и не отвернулся. Не пожалел. И теперь Цзян Чэн не знал, что с этим делать. Он глухо зарычал и ударил кулаком по столу. Сердце предательски сбивалось с ритма. Сичэнь раскрыл его. Он разобрал броню Саньду Шэншоу по кускам, не оставив Цзян Чэну даже шанса защититься за сарказмом и слухами, просто отвергнув их. И теперь, оставшись один, Цзян Чэн не находил в себе сил всерьёз разозлиться из-за такого наглого вмешательства. Тайна всегда хочет быть раскрытой, иначе со временем сжигает изнутри. Двери кабинета распахнулись без стука. От неожиданности Цзян Чэн вздрогнул, выныривая из своих мыслей, а Цзыдянь на его пальце нервно выплюнул фиолетовую искру. На пороге стоял Цзинь Лин. Одежды с золотыми пионами покрывала дорожная пыль, волосы слегка растрепались от долгого полета на мече, но подбородок был вздернут с истинно юньмэнским высокомерием. Он выглядел уставшим, но не измученным. — А-Лин? — Цзян Чэн нахмурился, мгновенно надевая привычную броню Саньду Шэншоу. — Ты почему один? Где твоя охрана?! Какого дьявола ты носишься по небу без сопровождения, когда у тебя в Ордене только-только перестали резать друг другу глотки?! Он рявкнул это по привычке, но внутри уже не было той ледяной, сжимающей горло паники, что преследовала его в неделю после отправления писем. Он знал, что сейчас племянник в безопасности. Цзинь Лин закатил глаза и по-хозяйски прошел в кабинет, опустившись на диван. — Мне не нужна охрана, дядя, — фыркнул он, стягивая с рук защитные наручи. — После тех писем, что ты им прислал... Я не знаю, что именно там было написано, но старейшина Чжун поседел за одну ночь. Они теперь смотрят на меня так, будто я вырезан из тончайшего хрупкого нефрита и могу разбиться от малейшего сквозняка. Если я просто чихаю, половина Совета падает на колени. Никто не посмеет даже косо на меня посмотреть. Цзян Чэн хмыкнул, чувствуя, как внутри разливается мрачное удовлетворение. Сработало. — Предатели? — коротко спросил он, наливая в пиалу горячий чай и придвигая к краю стола, и уточнил: — Помимо тех, о которых ты писал, очевидно. — Осуждены и казнены тихо, как ты и велел, — Цзинь Лин подошел к столу и жадно приложился к чаю. Он держался хорошо, но Цзян Чэн видел залегшие тени под его глазами. Мальчишка повзрослел. Эта грязь и осознание того, сколько змей гнездилось у самого его трона, оставили свой след. Но он справился. Утолив жажду, Цзинь Лин со стуком поставил пиалу и наконец внимательно посмотрел на дядю. И замер. Его брови поползли вверх. Цзян Чэн выглядел... иначе.Мало того, что его реакция была… умеренной, как для обычного поведения, но даже выражение лица было несколько другим. В его плечах не было того каменного напряжения, которое Цзинь Лин привык видеть. И тут взгляд племянника зацепился за рабочий стол. Среди беспорядка из юньмэнских отчетов, прямо под правой рукой Цзян Чэна, стояла вторая тушечница. Идеально круглая, вырезанная из светлого нефрита, с изящной гравировкой плывущих облаков. Абсолютно чужеродная, до омерзения правильная гусуланьская вещь. Слуги трижды порывались унести этот предмет в сокровищницу, но Цзян Чэн каждый раз обрывал их таким рыком, что больше никто не рисковал приближаться к его столу. Цзинь Лин втянул носом воздух. В кабинете, сквозь привычный запах свежего лотоса и пергамента, отчетливо пробивался тонкий, холодный аромат сандала. Цзян Чэн, который терпеть не мог чужие запахи на своей территории, за целую неделю так и не приказал выветрить покои. Глаза Цзинь Лина сузились в подозрительную щелочку. — А где Цзэу-цзюнь? — нарочито небрежно спросил он, кивнув подбородком на тушечницу. — В Башне Кои шептались, что он сидел в Пристани Лотоса безвылазно, пока ты болел. Вы что, не поубивали друг друга? Удивительно, как этот праведник выжил в одном кабинете с тобой. Цзинь Лин приготовился к взрыву. Он ждал, что дядя сейчас рявкнет что-то про «этого невыносимого Ланя», швырнет в него подушкой и велит не лезть не в свое дело. Но Цзян Чэн замер. Его взгляд медленно опустился на нефритовую тушечницу. Пальцы левой руки чуть дрогнули. Вместо крика и раздражения в кабинете повисла тяжелая, густая тишина. — Глава Лань отбыл в Гусу, — ровно, без единой капли яда в голосе ответил Цзян Чэн. Он поднял глаза на племянника, и в этом взгляде было нечто, заставившее Цзинь Лина прикусить язык. — Он отправился исполнять свой долг перед собственным Орденом. Как и подобает мужчине и лидеру. У него есть свои обязательства, которые он больше не намерен игнорировать. Цзинь Лин поперхнулся воздухом. Он уставился на Саньду Шэншоу так, словно у того выросла вторая голова. Его дядя. Цзян Ваньинь. Только что. Сказал о ком-то из Ордена Лань с абсолютным, безоговорочным уважением. Без сарказма. Без желчи. — Эм... — только и смог выдавить из себя А-Лин. — Понятно. Больше он эту тему не поднимал, решив, что для его же безопасности лучше сделать вид, что он ничего странного не заметил. Поздно вечером, когда Цзинь Лин, отмытый и накормленный, был отправлен спать в свои старые покои, Цзян Чэн снова остался один. В кабинете горела лишь одна свеча. Цзян Чэн стоял у открытого окна, вдыхая ночной воздух, но в ушах всё еще звенела брошенная племянником фраза: «Удивительно, как этот праведник выжил в одном кабинете с тобой». Обычно подобные слова вызывали у него лишь кривую, мрачно-довольную усмешку. Саньду Шэншоу годами сам старательно выковывал свою дурную славу — репутацию невыносимого, жестокого человека, рядом с которым опасно дышать. Это был его лучший щит. Он хотел, чтобы его боялись. Но сейчас, глядя на темную гладь лотосового пруда, Цзян Чэн внезапно почувствовал, как к горлу подкатывает комок удушливой, совершенно непривычной горечи. Ему стало... грустно? Это было настолько чужеродное, жалкое чувство, что Цзян Чэн на мгновение даже оцепенел. Но это было неоспоримой правдой. Ему было больно от мысли, что все вокруг воспринимают присутствие Сичэня рядом с ним как испытание на выживание. Что он сам — лишь стихийное бедствие, которое нужно было «перетерпеть». Но эта секундная тоска тут же сменилась резкой, обжигающей вспышкой злости за неимением других виноватых на самого себя. — Какого дьявола... — глухо прорычал он сквозь зубы. С каких пор Саньду Шэншоу вообще волнует, что там о нем думают?! С каких пор ему грустно из-за того, что его считают невыносимым?! Он резко отвернулся от окна, потерпев сокрушительное поражение в битве с собственными эмоциями. Эта внезапная, постыдная уязвимость бесила его до зубовного скрежета. Ему казалось, что любой, кто сейчас зайдёт, увидит его чувства. Он подошел к столу, тяжело дыша. Его горящий взгляд упал на нефритовую тушечницу, отбрасывающую длинную тень на разбросанные бумаги. В нем вспыхнуло дикое желание схватить эту проклятую, чужеродную гусуланьскую вещь и с силой зашвырнуть её в окно. Уничтожить её. Доказать самому себе, что он всё тот же непреклонный Цзян Ваньинь, которому никто не нужен, рядом с которым действительно невозможно находиться! Он занес над ней руку. Пальцы напряглись, готовые схватить камень. Но рука так и замерла в цуне от нефрита. Цзян Чэн содрогнулся, сжимая ладонь в кулак, и медленно опустил её на стол рядом с тушечницей. Вся его злость внезапно вытекла из него, оставив лишь звенящую усталость. Ведь факты противоречили словам племянника. Сичэнь не «выживал» рядом с ним. Лань Хуань за эти долгие недели видел его в худшие моменты: в лихорадке, в бешенстве, в отчаянии. Он знал о нем гораздо больше, чем многие ныне живущие. И он не делал ни единой попытки убежать, не пугался и, что самое главное, не давал ни единого повода усомниться в его искренности. Гладкий нефрит хранил в себе призрачное тепло тех дней, когда они делили этот стол на двоих. Цзян Ваньинь закрыл глаза и коснулся гравировки плывущих облаков кончиками пальцев. Он мог злиться на себя сколько угодно, но от правды было не сбежать. Саньду Шэншоу, человек, закрывший свое сердце на сотню железных замков, стоял в одиночестве и понимал, что впервые за много лет ему снова есть кого ждать. Но грусть всё равно его раздражала. В Гусу же вроде немного дел, да?