Кровь на белом нефрите

Две недели спустя граница Юньмэна и Ланьлина превратилась в бурлящий котел из грязи и темной ци. Остатки цзиньских заговорщиков, понимая, что в Башне Кои их ждет плаха, попытались уйти через гиблые топи. И от абсолютного, животного отчаяния совершили роковую ошибку — подняли из трясины застарелую, мутировавшую болотную дрянь, чтобы та отрезала преследователей. Проблема заключалась в том, что тварь не разбирала, где свои, а где чужие, и начала жрать всех подряд, медленно сдвигаясь в сторону юньмэнских деревень. Цзян Чэн не мог позволить этой гнили пересечь свои границы. Бой шел уже второй час. Воздух был тяжелым от ядовитых миазмов, ледяного дождя и запаха гниющей плоти. Черная жижа доходила до колен, с чавканьем засасывая сапоги, а видимость в ночном тумане стремилась к нулю. Цзян Чэн бился в самом центре этого ада, окруженный десятком юньмэнских адептов. Цзыдянь непрерывно хлестал во тьму, разрывая фиолетовыми вспышками раздутые тела мертвецов и склизкие щупальца твари, но их было слишком много. Цзян Чэн стиснул зубы так, что заболели челюсти. Его правая рука, в которой он сжимал Саньду, начала предательски неметь. Меч с каждым взмахом казался всё тяжелее. Он как раз отбил сокрушительный удар шипованного хвоста чудовища, когда краем глаза уловил движение. Один из обезумевших цзиньских мятежников, измазанный в иле и крови, зашел с мертвой зоны, подбираясь к правому плечу. Цзян Чэн физически не успевал перехватить Саньду — мышцы внезапно свело судорогой от изнеможения. Лезвие врага уже опускалось ему на шею. Цзян Чэн приготовился принять удар на плечо, когда ночную мглу внезапно разрезала ослепительная вспышка ледяного синего света. Звон стали оглушил. Вражеский клинок не просто отлетел в сторону — духовное сияние Шоюэ разрубило мятежника пополам с такой пугающей легкостью, словно тот был сделан из мокрой бумаги. В следующую секунду с неба прямо в кровавую жижу рухнула высокая фигура. Никакого плавного, изящного приземления, достойного небожителей Гусу. Человек обрушился вниз тяжело, как хищный зверь, подняв фонтан черной грязи, и мгновенно занял позицию ровно по правую руку от Цзян Чэна, закрывая его уязвимую сторону своей широкой спиной. Цзян Чэн резко выдохнул. Идеально белые одежды на глазах пропитывались болотной жижей, но широкие плечи Лань Сичэня не дрогнули. Тварь зашлась булькающим воем, призывая из топи новую волну мертвецов. Их были десятки. Но прежде чем Цзян Чэн успел перехватить кнут, воздух прорезал чистый, пронзительный звук. Лебин. Белоснежная сяо в руках Первого Нефрита казалась сейчас насмешкой над самим понятием милосердия. Мелодия, созданная для того, чтобы упокаивать души, срывалась с губ Лань Хуаня сокрушительной звуковой волной, раскалывая черепа мертвецов черным ихором еще до того, как они успевали сделать шаг. Не прерывая смертоносной песни, Сичэнь свободной рукой перехватил Шоюэ. Они встали спина к спине. И в этом кровавом хаосе Лань Хуань вдруг поймал себя на том, что не может отвести взгляда от бьющегося рядом мужчины. Это было пугающее, завораживающее искусство: Саньду вспарывал глотки в ближнем бою с безжалостной, холодной точностью, а Цзыдянь в ту же секунду выжигал слепые зоны шквалом фиолетовых молний. Эта неистовая грация, с которой Цзян Ваньинь подчинял себе две совершенно разные стихии одновременно, заставляла кровь Сичэня пульсировать от непередаваемого восторга. Ваньинь был рожден для боя, и в этот момент он был ослепительно прекрасен. Тварь зашлась в предсмертной агонии, выплевывая веер ядовитых костяных шипов. Сичэнь легко скользнул в сторону, уходя от атаки, но его взгляд выхватил один-единственный шип, невидимый в тумане. Он летел прямо в приоткрытое после замаха правое плечо Цзян Чэна. Лань Хуань мог отбить его мечом. Мог оттолкнуть Ваньиня. Но тело сработало быстрее разума, ведомое инстинктом, который исходил вообще не от долга защищать ближнего. Он просто шагнул влево, намертво закрывая спину Цзян Чэна собой. Омерзительный хруст разрываемой плоти потонул в реве чудовища. Шип глубоко вспорол предплечье Первого Нефрита. Брызнула горячая кровь, алым пятная белый шелк. Сичэнь даже не сбился с дыхания — он просто опустил флейту и одним текучим, безжалостным ударом Шоюэ снес твари голову. Цзян Чэн обернулся и увидел эту кровь. Внутри словно лопнула натянутая до предела струна. Снова. Из-за него кто-то пострадал снова. И теперь Лань Сичэнь тоже присоединился к этому списку и медленно истекал кровью, потому что принял его рану на себя. Ледяной, парализующий ужас мгновенно переплавился в ослепительную первобытную ярость. — Куда ты лезешь, идиот?! — сорванным, совершенно чужим голосом рявкнул Цзян Чэн. Цзыдянь с оглушительным треском полоснул по болоту, обращая в пепел последние куски плоти. — Жить надоело?! Или хваленый Нефрит забыл, как отбивать атаки?! Сичэнь медленно обернулся. Врагов больше не осталось. Ночной лес погрузился в тяжелую тишину, нарушаемую лишь бульканьем болота. Цзян Чэн тяжело дышал, сжимая рукоять Саньду так, что сводило пальцы. Он смотрел на Лань Сичэня и не узнавал его. Идеальный Цзэу-цзюнь был покрыт ровным слоем смердящей болотной жижи. Белоснежная лента потемнела от грязи, на скуле запекся мазок чужой черной крови, а левый рукав был разорван от локтя до запястья — ткань стремительно пропитывалась уже его собственной, ярко-красной кровью. И Сичэню было абсолютно плевать на свой вид. Его грудь тяжело вздымалась. Глаза — обычно безмятежные, как лунное отражение — сейчас горели диким, лихорадочным адреналином и... триумфом? Он смотрел на рассерженного, тяжело дышащего Цзян Чэна, который только что орал на него от неприкрытого страха за его жизнь, и на губах Нефрита медленно расплывалась полубезумная, хищная ухмылка. — Вы целы? — хрипло спросил Сичэнь, игнорируя кровотечение и делая шаг навстречу. Цзян Чэн сглотнул вставший в горле ком. Его сердце колотилось с такой силой, что, казалось, сейчас проломит ребра. Почему он так испугался? Почему вид этой крови на чужом рукаве его вообще волнует? Чтобы скрыть эту дрожь, Цзян Чэн вздернул подбородок и пустил в ход привычный яд. — Вы опоздали, Глава Лань, — процедил он, хотя голос всё равно предательски сорвался. — Я бы справился сам. Улыбка Сичэня стала чуть мягче, но не потеряла своей остроты. Он небрежным, ленивым движением стряхнул с лезвия Шоюэ черную кровь. — Приношу свои глубочайшие извинения, Ваньинь, — в его тоне не было ни капли раскаяния. — Пришлось убить пару старейшин Совета моралью, прежде чем они сочли возможным отпустить меня на ночную охоту в ваши края. Обещаю, в следующий раз я буду быстрее. Цзян Чэн смотрел в эти лихорадочно блестящие глаза, на перепачканное грязью лицо божества, которое ради него рухнуло в кровавое болото... и вдруг с ужасом поймал себя на том, что пялится. Он пялился на то, как тяжело вздымается чужая грудь под испорченным шелком. На то, как капля грязной воды медленно стекает по твердой линии челюсти Сичэня к ключицам. И его сердце, только что сходившее с ума от паники, вдруг забилось совершенно иначе — тяжело, горячо и абсолютно неправильно. Внутренности Цзян Чэна скрутило от ледяного ужаса и резкого приступа самоненависти. Какого дьявола он делает? Он, Глава Ордена Цзян! Человек, чей священный долг перед предками — найти жену, передать кровь и оставить после себя наследника! И он стоит посреди зловонной топи и пускает слюни на измазанного в грязи мужчину?! Да еще на кого! На Лань Хуаня, который просто в очередной раз поддался своей врожденной жертвенности! Конечно, Сичэнь бросился под шип — он же Первый Нефрит, он бы и ради бездомной собаки так подставился, потому что их проклятый клан просто одержим мученичеством. А Цзян Чэн уже навыдумывал себе невесть что! Отвратительно. Глупо. Жалко. Цзян Чэн сцепил зубы так крепко, что прикусил щеку. Он резко отвернулся, с силой дернув Саньду до лязга в ножнах, и спрятал за пеленой тумана предательски вспыхнувшие уши. — Перевяжи руку, придурок, — грубо бросил он через плечо, быстро шагая прочь по колено в грязи. — Иначе истечешь кровью по дороге в Пристань Лотоса, а мне потом выслушивать истерики твоего дяди о том, что я снова угробил Ордену Лань их драгоценного Нефрита. Лань Сичэнь остался стоять за его спиной. Он посмотрел на свою кровоточащую руку, затем на удаляющуюся, напряженную до предела спину Ваньиня, и тихо, хрипло рассмеялся, чувствуя, как адреналин медленно уступает место разливающемуся в груди абсолютному, сумасшедшему теплу.