Кровь на белом нефрите

Пристань Лотоса гудела, точно растревоженный улей, предчувствующий скорую бурю. Старейшины Юньмэна, воодушевленные тем, что их непреклонный Глава Ордена в последнее время перестал срываться на крик по малейшему поводу и даже убрал искрящийся Цзыдянь с постоянной боевой готовности, сочли, что идеальный момент для осады наконец-то настал. На тяжелый стол из темного, отполированного веками дерева с глухим, почти погребальным стуком легла внушительная стопка свитков, перевязанных праздничными алыми лентами. — Долг перед предками не знает отлагательств, Глава Цзян, — монотонно вещал старейшина Ли, с упорством обреченного разворачивая очередной шелковый портрет. — Юньмэн Цзян жаждет наследника, кровь должна продолжаться. Взгляните: дева из почтенного клана Оуян. Скромна, воспитана в строгих традициях, лицом подобна распустившемуся лотосу, нрав имеет тихий и уступчивый… Цзян Чэн сидел, до побеления костяшек вцепившись в резные подлокотники кресла. Желваки на его лице ходили ходуном, выдавая туго скрученную внутри пружину ярости. Каждое слово о «долге» било по натянутым нервам, словно тупой, зазубренный нож. Вся его жизнь была непрерывной чередой болезненного выплачивания долгов: погибшим родителям, сестре, отдавшей за него жизнь, разрушенному Ордену, адептам, чьи имена он помнил наизусть. И теперь эти старики требовали, чтобы он впустил в свое личное, кровью выстраданное пространство абсолютно чужого человека, позволив ей нарушить то хрупкое равновесие, которое он едва начал обретать. Лань Сичэнь сидел по правую руку от него, всё еще формально пребывая в статусе почетного гостя. Внешне Первый Нефрит казался воплощением абсолютной, недосягаемой горной безмятежности: безупречно прямая осанка, белоснежные шелковые одежды, лицо, излучающее привычное спокойствие. Но если бы старейшина Ли рискнул отвести взгляд от своих свитков и посмотреть Цзэу-цзюню в глаза, он бы в ужасе отшатнулся — взгляд Первого Нефрита был неподвижным, темным, как воды глубокого омута перед грозой, и пугающе тяжелым. Он изящным, неспешным движением, в котором сквозила скрытая угроза, принял свиток из дрожащих рук старейшины. Скользнул по искусно нарисованному девичьему лицу совершенно равнодушным, стылым взглядом и произнес своим ласковым, бархатным голосом: — Весьма достойная дева. Однако до Облачных Глубин доходили прискорбные вести о её крайне хрупком здоровье. Переживет ли она влажный, тяжелый зной Юньмэна и… — Сичэнь сделал искусную, едва заметную паузу, — столь непреклонный, требовательный нрав Главы Цзян? Опасаюсь, что эта нежная оранжерейная ветвь угаснет здесь слишком быстро, что принесет лишь разочарование и горе обоим великим Орденам. Старейшина Ли побледнел и осекся. Цзян Чэн покосился на Сичэня с жгучим подозрением, но промолчал, позволяя этому театру продолжаться. За следующий изматывающий час Лань Хуань с пугающей, поистине ледяной методичностью не оставлял камня на камне ни от одной предложенной кандидатуры. Ни единого резкого слова, ни малейшего нарушения этикета — лишь безупречная логика и искренняя, обволакивающая «забота» о процветании Юньмэна. Дева Мэй? Слишком изнежена. Дева Цинь? Непозволительно расточительна. Дева Яо? Чрезмерно словоохотлива. Под сокрушительной тяжестью его непререкаемых, ядовито-вежливых доводов старейшины сами сконфуженно сворачивали портреты и торопливо прятали их в широкие рукава, пятясь к выходу. * * * Вечер выдался удушливым, тяжелым. Густые тучи заволокли небо над озерами, предвещая жестокую грозу. В личных покоях Главы Ордена Цзян слабо и тревожно мерцали свечи, выхватывая из полумрака разбросанные по всему столу красочные свитки. Цзян Чэн раздраженно рубил спертый воздух рукой, меряя шагами просторную комнату. Его глаза лихорадочно блестели в полутьме. Он выглядел как загнанный в угол зверь. — Наследник! Жена! Оуян, Яо, Мэй, Цинь — да какая, к демонам, разница?! — его голос срывался на рычание. — Будто я сам не знаю! Мне нужна женщина, которая просто родит мне наследника, будет неукоснительно уважать мои правила и чтобы не позорила Орден Цзян! Это мой проклятый долг, Лань Сичэнь, и я не могу от него сбежать! Сичэнь сидел за столом, неподвижный, как изваяние из белого мрамора, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной, болезненный ком. Ваньинь стоял так близко — такой обжигающе живой, смертельно уставший, разъяренный, бьющийся в сетях собственных обязательств, и такой невыносимо, до боли в сердце родной. Сичэню хотелось вскочить, перевернуть этот стол с проклятыми портретами, схватить Цзян Чэна за плечи, встряхнуть до звона в ушах и сказать: «Остановитесь. Просто посмотрите на меня. Откройте глаза. Вам не нужна ни одна из них, потому что вам нужен я». Но его тело не двигалось. Три тысячи правил Облачных Глубин стальной удавкой сковывали грудную клетку. «Не навязывай свои чувства. Уважай чужой долг. Не пользуйся чужой уязвимостью». Трезвый Цзэу-цзюнь скорее откусил бы себе язык, захлебнувшись собственной кровью, чем позволил бы себе грубой силой влезть в жизнь и долг Главы Цзян. Сичэнь медленно, словно сквозь толщу воды, перевел потемневший взгляд на фарфоровый кувшин с вином. Он прекрасно знал, что его реакция на вино будет… намного ярче, чем у Цзян Чэна. И он помни, что творил Ванцзи во хмелю. Собственно… это выглядело как выход. «Если я останусь трезвым, я окончательно потеряю его сегодня вечером. Он убедит себя в правоте старейшин, женится на какой-нибудь кроткой деве, сломает жизнь ей, и похоронит нас обоих заживо под могильной плитой своего упрямства». Он молча протянул руку и взял полную до краев пиалу с неразбавленным, обжигающим юньмэнским вином, предназначенную вообще не для него, и, не сводя глаз с мерцающего пламени свечи, выпил ее до дна одним тягучим глотком. Огненная жидкость обожгла горло, оставляя на языке горький, терпкий привкус неотвратимости и свободы. * * * Цзян Чэн, стоявший спиной к столу, обернулся, услышав странный булькающий звук: — Лань Ху… Стук. Голова Первого Нефрита с идеальной, пугающей грацией рухнула прямо на твердую древесину стола. Он отключился так стремительно, словно невидимая рука божества в одно мгновение выбила из него душу. Цзян Чэн замер с приоткрытым ртом, онемев от абсурдности зрелища. Из глубин памяти тут же мстительно всплыл заливистый, раздражающий смех Вэй Усяня: «Эти праведники Лани вообще пить не умеют, Цзян Чэн! С одной капли отключаются!» — Дьявол... Вот же... И что мне теперь с тобой делать? — простонал Ваньинь, с силой потирая переносицу. Оставлять прославленного Главу Ордена Лань спать на столе было верхом неприличия. Тяжело вздохнув, Цзян Чэн подошел ближе, бесцеремонно перекинул тяжелую, обмякшую руку Сичэня через свое плечо, обхватил его за талию и попытался потащить к кровати. Сичэнь оказался невероятно тяжелым, словно его идеальное тело было высечено из монолитного куска гранита. Они сделали всего три неуклюжих, шаркающих шага, когда тело Сичэня вдруг неестественно напряглось. Цзян Чэн не успел даже удивленно моргнуть, как Первый Нефрит с пугающей, почти демонической резкостью выпрямился, сбрасывая его руку. В его движениях не было ни грамма ожидаемой пьяной вялости. Он двигался как идеально настроенный, смертоносный боевой механизм. В следующую секунду мир перед глазами Цзян Чэна перевернулся, и он оказался с силой впечатан лопатками в резную деревянную колонну. Воздух из легких выбило глухим, болезненным ударом. Одной рукой Сичэнь жестко перехватил оба его запястья, с пугающей, непреодолимой силой вжимая их в отполированное дерево высоко над головой. Пальцы Ланя, обжигающе горячие и твердые как сталь, внезапно сместились, безошибочно находя старый, уродливый шрам, пересекающий ладонь Ваньиня — страшный след от лезвия Шоюэ, которого никаким лечением не удалось избежать. — Что ты делаешь? — только и смог выдохнуть Ваньинь. Но Сичэнь не ответил, лишь судорожно, рвано выдохнул, обдавая щеку Цзян Чэна запахом вина и сандала. Он с болезненной, почти религиозной нежностью провел по неровной, зарубцевавшейся коже большим пальцем, очерчивая каждый миллиметр раны. А затем, словно больше не в силах сдерживать накопившуюся жажду, поднял голову и исступленно прижался к этому уродливому шраму горячими губами. От этого невероятно интимного, обжигающего поцелуя Цзян Чэна прошибло крупной, бесконтрольной дрожью. В груди вдруг стало невыносимо, до боли тесно. Дикий, первобытный ужас перед собственной уязвимостью столкнулся с предательским, щемяще-сладким теплом. Он целует меня. Он действительно это делает. Крошечная, жалкая искра чистой радости вспыхнула под ребрами, но Цзян Чэн тут же безжалостно раздавил ее. Это ложь. Пьяный бред. Завтра он протрезвеет и уйдет, а я останусь собирать себя по кускам. Сичэнь нехотя оторвался от его руки. Его глаза с огромными расширенными зрачками, потемневшие до цвета ночного неба, впились в бледное лицо остолбеневшего Цзян Чэна. — Вы прячете этот шрам от всего мира, Ваньинь, словно постыдное, уродливое клеймо, — голос Сичэня был низким, опасно вибрирующим. — Но для меня... это величайшая святыня. Вы остановили Шоюэ голой рукой. Вы хладнокровно разорвали собственную плоть, чтобы вырвать меня из моей же жалкой слепоты и спасти от смерти. Я каждый день вижу эту бледную линию на вашей ладони и хочу упасть перед вами на колени в мольбе о прощении. Я бы целовал эти руки до конца своих дней, лишь бы вы позволили мне остаться. В гудящей голове Цзян Чэна с оглушительным звоном лопнула невидимая струна. Мозг, категорически не способный переварить настолько обнаженное, убийственно искреннее обожание от идеального, неприступного Цзэу-цзюня, просто замкнуло. — Лань Сичэнь, ты окончательно спятил?! — рявкнул Цзян Чэн, отчаянно дергаясь в железном захвате. — Какие к демонам поцелуи?! Посмотри на меня! У тебя между ног то же самое, что и у меня! Я Глава Юньмэн Цзян, мне нужна супруга, которая разделит со мной ложе и подарит наследника! А ты?! И этот долг есть не только у меня, если ты не забыл! Твой брат сбежал с темным заклинателем! У тебя точно такой же проклятый долг перед Гусу Лань, твой брат уже лишил клан своей линии крови! Очнись! — Наследник? — Сичэнь подался вперед, всем своим весом вжимая Ваньиня в колонну. Горячее дыхание, пахнущее вином, обожгло щеку Цзян Чэна. В потемневших глазах Ланя вспыхнула злая, неуместная для его всегда благостного лица ирония. — Вы готовы сломать свою жизнь и растоптать меня ради кровного родства? Ваньинь, вы сами воспитали Цзинь Жуланя! Мой дядя воспитал нас с Ванцзи, не имея собственных детей! Взять талантливого сироту из Ордена и вырастить из него Главу — это не конец рода, и вы прекрасно это знаете! Вы просто прикрываетесь этим мифическим наследником, как броней! Цзян Чэн опешил. Гусуланьская логика била без промаха, разбивая его аргументы вдребезги. Загнанный в угол, он отчаянно перешел в наступление. — Да даже если бы я усыновил половину сирот Юньмэна, ты бы всё равно не подошел! — выплюнул Ваньинь, чувствуя, как горят уши. — Мне нравятся женщины, ясно?! И я вообще на дух не переношу Ланей! Особенно одного конкретного немого Ланя с его вечной траурной миной и этим проклятым осуждающим взглядом, от которого даже вода в озерах киснет! Сичэнь не только не оскорбился, а даже усмехнулся, чем ещё больше сбил с толку и без того растерянного и паникующего Цзян Чэна. — Выражение лица Ванцзи — это и правда испытание для крепких нервов, — неожиданно легко согласился Сичэнь, без малейших колебаний сдавая любимого брата. — Но перед вами сейчас не он, а мои эмоции, смею заверить, куда богаче. А что касается вашего списка... Вы в своем уме, Ваньинь? Посмотрите на меня! Сичэнь встряхнул его за запястья так, что Цзян Чэн клацнул зубами. Близость Первого Нефрита, жар его тела, этот требующий, магнетичный взгляд — всё это сводило с ума. — Я что, недостаточно красив для вас? — почти прорычал Сичэнь. — Или недостаточно знатен? Глава Ордена Гусу Лань недостоин вашего внимания?! Цзян Чэн сглотнул, чувствуя, как предательски подкашиваются колени. Лань Хуань был ослепительно, дьявольски хорош собой, и отрицать это было выше человеческих сил. И в этот момент Ваньинь ненавидел его за это. — У тебя уровень совершенствования выше! — отчаянно выкрикнул Цзян Чэн первый попавшийся пункт из своего списка, лишь бы выстроить хоть какую-то преграду между собой и этим мужчиной. — В моем списке сказано: культивация супруги не должна подавлять мою! — И хвала небесам, что она выше! — тут же, с пугающей, маниакальной готовностью парировал Сичэнь. Казалось, он только и ждал этого аргумента. — Ваньинь, вы в гневе способны снести половину Пристани Лотоса одной лишь своей духовной аурой! Любая дева со слабым Золотым ядром просто лишится чувств или погибнет, стоит вам всерьез выйти из себя. Я не знаю зачем вам хрупкая дева, но я уверен, что вам нужен тот, кто попросту не сломается о ваш нрав! Моя высокая культивация — это не угроза доминирования, это единственная гарантия того, что я выживу рядом с Саньду Шэншоу. Что я выдержу ваше духовное давление, ваши вспышки ярости, и всё равно останусь стоять рядом с вами на следующее утро! Сичэнь подался еще ближе, его голос зазвенел от отчаяния: — Идем дальше! Природная красота? Я занимаю первое место в списке лучших молодых господ заклинательского мира! Грациозность и покорность правилам? Я вырос на трех тысячах запретов Облачных Глубин. Я умею молчать и не стану докучать вам пустой болтовней. Умеренность в тратах? Я питаюсь кореньями и ложусь спать в девять! Я обойдусь вам дешевле любой из ваших дев! Я единственный во всем мире, кто идеально подходит под каждый ваш чертов пункт. И вы в ужасе именно от этого! Цзян Чэн задохнулся. Логика Ланя была настолько же абсурдной, насколько и непробиваемой. Цзэу-цзюнь только что буквально заявил, что его огромная духовная сила нужна ему исключительно для того, чтобы работать громоотводом для истерик Цзян Чэна! Да и любой бы сказал, и в первую очередь он сам,, что Саньду Шэншоу просто не знает чего хочет, если бы он стал отрицать достоинства Первого Нефрита. И от этого было еще хуже. Сердце в груди билось так, что готово было проломить ребра, но он всеми силами пытался подавить малейшую радость от слов Сичэня. — Заткнись! Несешь пьяный бред! Пусти, или я сожгу тебя! — в панике закричал Цзян Чэн и послал духовную энергию в кольцо, чтобы просто разорвать эту невыносимую близость. Трескучая фиолетовая молния сорвалась с указательного пальца, стремительно метнулась к Сичэню, плотно обвилась вокруг его напряженного запястья... и вдруг вместо обжигающего удара издала мягкое, низкое, почти мурлыкающее гудение. Смертоносный кнут, гроза всего заклинательского мира, сейчас источал ласковое, мягкое свечение, словно сытый, довольный кот, ластящийся к теплой руке хозяина. Цзян Чэн с немым, хтоническим ужасом уставился на свою правую руку, проклиная свою забывчивость. Ведь Цзыдянь не имел собственной воли — он был неразрывно связан с душой своего владельа. Это не кнут предал его. Это он сам, Цзян Ваньинь, до судорог в мышцах не хотел отталкивать Лань Сичэня. Его собственная душа отчаянно тянулась к этому человеку, желая верить каждому его слову. Да и… он бы не простил себя, если бы его порыв действительно реализовался. Он только что расписался в своих истинных чувствах яркой недвусмысленной вспышкой, которую невозможно было оспорить. Сичэнь медленно опустил задумчивый взгляд на фиолетовые кольца Цзыдяня. Большим пальцем он невесомо, почти завороженно погладил искрящийся металл, и тот счастливо отозвался довольным теплом. Цзян Чэн смог только зашипеть от бессильной злости. Но когда Сичэнь снова поднял глаза, в них плескалась такая глубокая, сокрушительная боль, что любые мысли о предательстве Цзыдяня вылетели из головы. Боги, он не хотел этого. Он хотел, чтобы Сичэнь перестал пытаться его раскрыть, но уж точно не хотел делать его несчастным. — Ваше оружие не умеет лгать, Ваньинь... — голос Сичэня ломался от невыносимой горечи на каждом слове. — Оно признает меня, потому что это вы меня признаёте. Мой Орден неотрывно тоже смотрит на меня. Ожидания от меня такие же, как и от вас! Но я, в отличие от вас, не могу настолько подавить собственную душу и даже взглянуть на кого-то другого. Загнанный в угол собственным безумным сердцем, лишенный защиты предавшего его кнута, Цзян Чэн ударил тем единственным, отравленным оружием, которое у него осталось, — своей бесконечной ненавистью к самому себе. — Да потому что посмотри, к кому ты вообще лезешь, слепой идиот! — заорал Ваньинь, и на его глазах выступили злые слезы бессилия. — Ты праведник! Ты непогрешимый Первый Нефрит! А я — Саньду Шэншоу! Ты забыл, кто я такой?! Забыл, что я творил после войны, пока вы медитировали в своих горах?! Мои руки по локоть в чужой крови, я годами пытал невиновных людей в подземельях, я забивал насмерть каждого, кто смел практиковать Темный Путь! У меня репутация бешеной, неуправляемой собаки! Я монстр, Лань Сичэнь, я чудовище, а ты лезешь целовать меня! Очнись, пока я не уничтожил и тебя! Сичэнь замер. На одно короткое мгновение его глаза широко распахнулись, словно впитывая этот шквал самобичевания, а затем он... рассмеялся. Абсолютно искренне, нарушая сразу несколько правил Гусу, его смех разносился по комнате и окончательно добивал Ваньиня своей неуместностью. — Монстр? — переспросил Сичэнь, и его железная хватка на запястьях Цзян Чэна стала еще крепче. — Ваньинь... вы вообще видели, кого выбирали мужчины моего проклятого рода? Цзян Чэн опешил, подавившись воздухом. — Мой отец, Цинхэн-цзюнь, — Его голос сорвался от смеси отчаяния и мрачной иронии, — заперся в добровольном уединении с женщиной, которая хладнокровно убила его собственного учителя. Мой младший брат, гордость клана, пошел против всего заклинательского мира ради Старейшины Илин, который играл с разлагающимися мертвецами. Неужели вы искренне верите, глядя на эту семейную традицию, что мужчин Гусу Лань привлекают послушные, безгрешные святые? У Цзян Чэна перехватило дыхание. Крыть было абсолютно, катастрофически нечем. Этот аргумент был настолько безумным в своей неоспоримой правоте, что грозный Саньду Шэншоу просто онемел. А Сичэнь вдруг резко смягчился. Острая ирония исчезла из его глаз, сменившись щемящей, абсолютной преданностью. Он подался вперед, так близко, почти касаясь горячими губами скулы Цзян Чэна. — Но вы не монстр, — прошептал Лань Хуань, и его голос прозвучал так искренне, что Цзян Чэн едва подавил желание расплакаться. — Вы были просто испуганным мальчишкой, у которого на руках остался пепел вместо дома и Орден, который нужно было возрождать и защищать любой ценой. Вы делали то, что должны были делать, чтобы выжить среди волков и защитить своих людей. Вы берете на себя всю ненависть мира, чтобы не подпускать никого близко. Вы называете себя монстром, потому что до смерти боитесь упреков, боитесь оказаться недостаточно хорошим в чужих глазах. Но я не боюсь ваших теней, Ваньинь. Я вижу кровь на ваших руках, я знаю каждую вашу ошибку, и всё, чего я отчаянно хочу — это держать эти руки в своих. Цзян Чэн замер, пригвожденный к колонне этой возмутительной… правдой. У него не осталось ни одного аргумента, ни единого щита. А Сичэнь, выплеснув всё это, вдруг судорожно выдохнул. Напряжение покинуло его тело, глаза медленно закрылись, хватка на запястьях ослабла, и он рухнул вперед всем своим немалым весом, тяжело утыкаясь горячим лбом в плечо Ваньиня и мгновенно проваливаясь в спасительный, глубокий сон. Цзян Чэн чудом устоял на ногах, поймав обмякшее тело. Тишина в покоях оглушала. — Твою мать... — потерянно, почти жалобно прошептал Цзян Чэн в полумрак комнаты. Пока он тащил это безупречное создание к кровати, в его гудящей голове билась одна паническая мысль: «Он всё понял. Мой страх, мое прошлое. И Цзыдянь... Боги, я сам себя сдал». Уронив тяжелого Сичэня на постель, Цзян Чэн тяжело опустился в кресло напротив, закрыл лицо дрожащими ледяными руками и издал долгий, мученический стон. Всю ночь он маниакально пытался убедить себя, что это просто пьяный бред. Значит, завтра идеальный Нефрит проснется, ничего не вспомнит, извинится за доставленные неудобства и уедет. Да. Именно так всё и будет. Ничего не было. * * * Едва наступил холодный, серый рассвет Сичэнь открыл глаза. Он медленно моргнул, сел в постели, поправил сбившуюся лобную ленту и перевел взгляд на напряженного, бледного Цзян Чэна, который упорно смотрел в стену, всем видом пытаясь вести себя как обычно. — Глава Цзян. Приношу свои глубочайшие извинения. Кажется, я возмутительно переоценил свои силы и уснул в ваших покоях. Надеюсь, я не доставил вам неудобств своим недостойным поведением? Цзян Чэн шумно выдохнул. Слава милосердным богам. Но внутри мгновенно разлилась мерзкая, сосущая пустота тотального разочарования, пустота шепчущая, что он снова оказался никому не нужен «А ты чего хотел», — зло подумал Ваньинь. Но он поспешно спрятал её за маской холодной надменности. — Нет. Вы просто не рассчитали крепость вина и уснули за столом, — сухо ответил он. — Благодарю за вашу снисходительность, — Сичэнь снова учтиво поклонился. — Боюсь, мне пора немедленно возвращаться в Гусу. Дела Ордена не ждут. Он развернулся и размеренным шагом направился к выходу. Взялся за ручку тяжелой двери. Медленно приоткрыл ее, впуская в душную комнату свежий утренний воздух с озер. А затем вдруг остановился. Его спина стала неестественно прямой. — Ваньинь. Цзян Чэн вздрогнул. Голос Лань Хуаня вдруг разом потерял всю свою бархатную вежливость, став точно таким же как прошлой ночью у колонны. — Моя память о вчерашнем вечере... весьма обрывочна, — произнес Сичэнь ровно, глядя прямо перед собой в щель открытой двери, будто и сам боялся посмотреть в глаза. — И я, возможно, не помню в точности каждое слово, слетевшее с моих губ. Однако... непреложные правила моего Ордена обязывали меня промолчать. На трезвую голову я должен был смиренно склонить голову, вежливо пожелать вам семейного благополучия с вашей будущей избранницей, переступить этот порог и навсегда унести свои чувства с собой. Воздух в комнате словно исчез, и Цзян Чэн застыл не в силах вдохнуть. Пальцы с невероятной силой вцепились в подлокотники кресла, грозя сломать дерево. — Именно поэтому... — Сичэнь слегка повернул голову так, чтобы видеть бледное лицо Ваньиня, — я выпил ту чашу совершенно намеренно. Я позволил вину разрушить мои барьеры, потому что осознал одну пугающую истину. Я могу заставить себя сдержаться и молчать. Но я никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу заставить себя искренне пожелать вам счастья рядом с кем-то другим. Сичэнь сделал короткий, судорожный вдох. — И что бы я ни совершил вчера ночью — я не отказываюсь от этого. До встречи на Совете Кланов, Глава Цзян. Двери тихо закрылись, отсекая фигуру в белом. В покоях повисла тяжелая, густая тишина. Цзян Чэн сидел в кресле, не смея пошевелиться. Он медленно, дрожащими пальцами коснулся ладони — того самого уродливого шрама, который вчера с такой всепоглощающей нежностью целовал Первый Нефрит. — «Не смогу пожелать счастья…» — тихо повторил Цзян Чэн и судорожно сглотнул, чувствуя, как лицо и шею заливает предательский жар. Цзыдянь на пальце внезапно вспыхнул ослепительно-фиолетовым светом, радостно и абсолютно беззастенчиво празднуя окончательную победу над многолетней ложью. И за это Цзян Чэну захотелось его выкинуть.