Кровь на белом нефрите

Прошло три недели с того утра, когда Лань Сичэнь покинул Пристань Лотоса, и с тех пор он не возвращался. Для Цзян Чэна эти недели превратились в пытку. Казалось, под ребрами застрял осколок меча, который проворачивался при каждом вздохе. Чтобы доказать самому себе, что долг для него превыше всего, а его собственные чувства были временным помутнением, Цзян Ваньинь решился на отчаянный шаг. Он вызвал старейшину Ли и, едва разжимая челюсти, процедил: — Организуйте визит девы Оуян. Старейшины, почуяв долгожданную победу, едва не зажгли над озерами победные фейерверки. И вот теперь дева Оуян сидела напротив него в резной беседке. Вокруг благоухали лотосы, залитые полуденным зноем, но внутри у Цзян Чэна было холодно. Девушка была живым воплощением его знаменитого списка. Красота? Безупречная. Нрав? Тише воды. Духовных сил в ней было ровно столько, чтобы не упасть с меча. Она занимала так мало места, сидела так ровно, сложив ручки на коленях, что казалась лишь дорогой фарфоровой статуэткой. И это внезапно начало бесить. И ещё больше его бесило то, что он бесился. Беседа еле тянулась. — Говорят, климат в Юньмэне часто бывает дождливым, — робко прошептала девушка, вежливо улыбнувшись краями губ. Цзян Чэн посмотрел в её красивые, правильные глаза и вдруг с пугающей ясностью осознал одну вещь: ей было абсолютно, тотально на него плевать. В её взгляде не было ни капли искреннего интереса. Она играла заученную с детства роль покорной девы. Она не видела в нем живого человека и не хотела видеть. Для неё напротив сидел не Цзян Ваньинь, а титул, статус и пугающий Саньду Шэншоу, которого нужно умилостивить своей покорностью, чтобы выполнить долг клана. Какой бы кроткой она ни была, за этой кротостью скрывалась ледяная пустота. И на контрасте с этой пустотой память безжалостно подкинула ему другой взгляд. Взгляд потемневших от вина глаз Первого Нефрита. Цзян Чэн сглотнул, вспоминая, как смотрел на него Лань Хуань в ту ночь у колонны. В том взгляде было отчаяние, боль, даже насмешка, но более того — всепоглощающая нежность. Сичэнь ловил каждое его слово, каждое изменение в его лице. Сичэню было не плевать. Он видел перед собой монстра, знал о каждой капле крови на его руках — и всё равно целовал его уродливый шрам так, что он чувствовал до сих пор на ладони его губы. — Бывает дождливым, — сухо отрезал Цзян Чэн, пытаясь отогнать воспоминание о горячем дыхании Сичэня, которое вдруг почудилось ему ярче приторных цветочных духов невесты. — Как... познавательно, — едва слышно ответила дева Оуян и снова потупила стеклянный взгляд. Цзян Чэн не сдержал порыва закатить глаза. Да что с ним не так?! Перед ним сидит идеальная женщина. Та, о которой он твердил старейшинам все эти годы. А он сидит и злится на то, что она не смотрит на него так, как смотрел этот невыносимый Лань! Давно ли ему стали важны для брака подобные чувства? В этот момент юный слуга, подносивший свежий чай, оступился на влажных досках мостков. Поднос накренился, и несколько капель обжигающего настоя брызнули на край стола, в опасной близости от фиолетового шелка Главы Ордена. — Ослеп, идиот?! — рявкнул Цзян Чэн, вспыхивая, как сухой порох. Цзыдянь даже не заискрил. — Глаза на затылке оставил?! Слуга лишь низко поклонился и принялся торопливо вытирать стол. В Юньмэне давно привыкли к резкому нраву Главы и не воспринимали на свой счёт. Но Цзян Чэн вдруг замер. Дева Оуян побелела так, что покойник бы живее выглядел. Она буквально вжалась в спинку скамьи, её тонкие пальцы судорожно вцепились в ткань юбки. В огромных глазах застыл первобытный, животный ужас. Она дрожала. — Простите... Глава Цзян... умоляю... — залепетала она. Она смотрела на него как на непредсказуемое чудовище, готовое разорвать её на куски, коим Цзян Чэн и чувствовал себя буквально со всеми. Но месяц назад другой слуга случайно уронил кисть прямо на важный отчет. Ваньинь тогда взревел так, что задребезжали окна. Что сделал сидевший рядом Лань Сичэнь? Он даже не моргнул. Он просто мягко перехватил запястье Цзян Чэна, изящными пальцами поднял кисть и спокойно сказал слуге: «Ничего страшного, ступай». Сичэнь не дрожал. Он не отстранялся. Казалось, что ему не стоило никакого труда это терпеть. Об его абсолютную невозмутимость можно было биться лбом, как о скалу. И эта «скала» умудрялась ещё и смотреть на него… так, как смотрела. «Я единственный во всем мире, кто идеально подходит под ваш список». Цзян Чэн медленно выдохнул. Раздражение ушло, оставив кристально ясное понимание. Ему не нужна была хрупкая, равнодушная ваза, которую он разнесет в щепки в первый же месяц. Ему нужна была эта проклятая скала. — Дева Оуян, — голос Главы Цзян стал неестественно ровным. Девушка вздрогнула, словно от удара кнута. — Вы ни в чем не виноваты. Вы прекрасны, как лотос. Но Юньмэн — это болото. А я — чудовище, которое в нем живет. Вы здесь не выживете. Он не стал её унижать. Он приказал собрать самые дорогие шелка и редкие украшения из сокровищницы и с почестями отправил делегацию клана Оуян домой, сославшись на то, что «Глава Цзян не достоин столь хрупкого цветка». Он искренне ненавидел себя и стыдился и за то, что использовал девушку… и за то, что предал Хуаня. Вечером того же дня в главном зале Совета воцарилась гробовая тишина. Цзян Чэн стоял во главе стола. Перед ним лежал тот самый знаменитый, написанный его рукой список требований к невесте. Саньду Шэншоу поднял взгляд на старейшин, и в его глазах горело такое мрачное пламя, что те синхронно отступили в тень колонн. — Этот список, — ледяным тоном произнес Цзян Чэн, — чушь собачья. Он взял лист плотной бумаги и на глазах у потрясенного Совета разорвал его пополам. Затем еще раз. И швырнул обрывки прямо в жаровню. Огонь жадно сожрал его многолетние иллюзии за пару секунд. — Если кто-нибудь из вас, — он обвел их взглядом, полным неприкрытой угрозы, — еще раз принесет мне портрет девицы, которая падает в обморок от того, что я повысил голос... я лично скормлю этого человека озерным гулям. Совет молча поклонился. Поздно ночью Цзян Чэн сидел один в своем кабинете. На столе в тусклом свете свечи мерцала нефритовая тушечница. Его выверенное представление о себе самом рассыпалось прахом. Он откинулся в кресле и устало закрыл лицо руками. Внутри всё клокотало от бешенства на самого себя, потому что только сейчас, глядя на пепел своих планов, он понимал одну убийственную вещь. Даже если бы он не сжег этот проклятый список... Лань Сичэнь всё равно подошел бы под него идеальнее всех. Сравнивать любую деву из всех великих и малых Орденов с Первым Нефритом было просто смешно. Красота? Сичэнь был ослепителен до боли в глазах. Происхождение? Знатнее некуда. Покорность и умение молчать? Лань Хуань умел слушать так, что его тишина была громче любых слов, а говорил всегда то, что нужно. Но дело было даже не в этом. Цзян Чэн сжал пальцы в кулак, вспоминая то, от чего его сердце до сих пор сбивалось с ритма. Цзинь Лин. Его племянник. Его семья. Какая из этих идеальных, кротких невест смогла бы защитить его? Никакая. А что сделал праведный, безупречный Цзэу-цзюнь, человек, чьи руки якобы созданы только для игры на флейте и каллиграфии? Этот "идеальный небожитель" молча принес Цзян Чэну стопку грязного компромата на старейшин Башни Кои, предав человека, которого звал названым братом. Сичэнь лично, своим безупречным каллиграфическим почерком, записывал шантаж и угрозы для тех ублюдков, которые пытались подсидеть Жуланя. Лань Хуань, воспитанный на тысячах правил о чести и праведности, хладнокровно выкрутил руки цзиньским старейшинам, просто чтобы Цзян Чэн не убежал в Ланьлин и не умер. О боги, неужели уже тогда... Какая женщина на это способна? Какой вообще человек в здравом уме пошел бы на такое ради Саньду Шэншоу? Никто. Только этот невыносимый Лань, который смотрел на него горящими глазами и целовал его шрамы. Так на кого он собирался его променять?! Или же… или же он с самого начала понимал, что смотрины — это просто затычка «я делал всё, что мог». Стыдно. — Будь ты проклят, Лань Хуань, — хрипло, с отчаянием выдохнул Цзян Чэн в тишину кабинета. — Ты меня сломал. Он опустил руки и посмотрел на нефритовую тушечницу. Иллюзий больше не осталось. Кто в этом проклятом мире мог быть лучше Первого Нефрита? Никто. Цзян Чэн был глупцом, думая, что устоит перед совершенством. Оставалась только одна проблема. Сичэнь ушел, уверенный в том, что его пьяное признание отвергнуто. И теперь, чтобы вернуть эту проклятую скалу в Юньмэн или явиться к ней самому, Цзян Чэну нужен был предлог. Официальный, неоспоримый повод явиться в Облачные Глубины. И желательно такой, чтобы не выглядеть при этом влюбленным идиотом.