Кровь на белом нефрите

Зал Советов в Башне Кои был пропитан ароматом драгоценных благовоний, который не мог скрыть застарелого запаха дешевого лицемерия. Золотые одежды старейшин слепили глаза, а их речи, подобные вязкому меду, вызывали у Цзян Чэна лишь одно желание — обнажить Саньду и прервать этот поток лжи. Цзян Ваньинь сидел за своим столом, вертя в пальцах чашу с вином. Обсуждение укрепления границ после недавних волнений тянулось третий час, превращаясь в бессмысленную толчею слов. Лань Сичэнь сидел напротив, через два стола. Первый Нефрит Гусу выглядел как истинный небожитель: безупречно белые одежды без единой складки, идеальная осанка, руки спокойно сложены на коленях. Но Цзян Чэн, чье зрение в последнее время предательски фиксировалось на каждой детали в облике Главы Лань, видел то, что было скрыто от толпы. Он видел чрезмерное напряжение в линии плеч Сичэня и то, как его обычно ясный взгляд потускнел, спрятавшись за вежливой, ничего не выражающей маской. Цзэу-цзюнь присутствовал здесь, но казалось, воздвиг между собой и этим залом невидимую стену. И Глава Ордена Яо, словно почуяв уязвимость, решил нанести удар. — ...и хотя мы все, несомненно, чтим твердость Цзэу-цзюня, лично свершившего правосудие над преступником, — елейным, скользким голосом вещал Яо, поглаживая редкую бородку, — мы не можем игнорировать веление разума. Последние события показали, что даже самые чистые из нас подвержены... роковым заблуждениям. По залу пробежал ядовитый шепоток. Цзян Чэн почувствовал, как кольцо на его пальце ощутимо нагрелось, откликаясь на его гнев. Цзинь Лин на троне заметно напрягся, его пальцы судорожно вцепились в золоченые подлокотники. Он открыл рот, чтобы осадить Яо, но старик, почувствовав поддержку толпы, не дал ему вставить и слова. — Мы всегда доверяли Ордену Лань как оплоту праведности. Но Цзэу-цзюнь слишком долго позволял тьме процветать под своим крылом, долгие годы оставаясь слепым к чудовищу рядом с собой. Теперь, когда границы требуют твердой руки и незамутненного взора, можем ли мы полагаться на суждения того, чей разум так долго был отравлен ложью? Возможно, Ордену Лань стоит пересмотреть свои… Цзян Чэн не сводил глаз с «подсудимого» всё время, пока лился этот поток грязи, но Сичэнь не пошевелился. Он не поднял глаз, не возразил. Он сидел, безропотно принимая эти словесные помои, словно считал их своей заслуженной епитимьей за слепоту в прошлом. И именно это смирение сорвало Цзян Чэну последние тормоза. Его терпение не просто кончилось, а разлетелось на мелкие осколки. Какое право имел этот старый трус, чья духовная мощь едва превосходила мощь озерного гуля, открывать рот на Лань Сичэня? На человека, который в одиночку спас наследие своего клана из пламени? Который всего две недели назад, не жалея сил, прикрывал спину Цзян Чэна в гнилых топях, пока Яо отсиживался в своих раззолоченных покоях?! Грохот разорвал удушливую тишину зала. Тяжелый дубовый стол Главы Цзян разлетелся в щепки, не выдержав импульса чистой ярости. Воздух мгновенно пропитался едким запахом озона. Цзыдянь взвился ослепительной фиолетовой плетью, с оглушительным треском ударив по золоченому полу в жалком цуне от ног отшатнувшегося Яо. Каменная плита под ударом пошла трещинами. — Закрой свой рот, Яо! — рык Цзян Чэна заставил половину заклинателей инстинктивно вскочить, хватаясь за рукояти мечей. Ваньинь мельком увидел, как Цзинь Лин едва не свалился с трона от неожиданности. Племянник смотрел на него расширенными, полными шока глазами, и в этом взгляде читалось отчетливое: «Дядя, ты что, совсем свихнулся?». Весь зал замер, парализованный этой вспышкой чистой, незамутненной ярости. Но Цзян Чэн не остановился. — Твой поганый язык слишком длинный для ничтожества, которое во время Аннигиляции Солнца скулило в подвалах, пока Орден Лань умывался кровью за твою свободу! — Г-глава Цзян! — взвизгнул Яо, бледнея до синевы. — Я лишь пекусь о благе Поднебесной... — Ты печешься только о своей жалкой шкуре! — Цзян Чэн сделал шаг вперед, и толпа расступилась перед ним, как перед богом войны, сошедшим с небес для суда. — Ты смеешь судить Цзэу-цзюня? Кто из вас, лицемерных крыс, не искал расположения Цзинь Гуанъяо еще пару лет назад? Кто из вас не пил его вино и не принимал его дары, называя его «мудрым правителем»?! Он обвел зал взглядом, полным такого презрения, что старейшины синхронно опустили головы, не смея встретиться с ним глазами. — Лань Сичэнь ошибся, потому что его сердце слишком велико для этого гнилого мира! Он верил в преданность! А вы не ошибались лишь потому, что ваша единственная вера — золото и сила! И если я еще раз услышу, как кто-то в этом зале оскверняет честь Главы Ордена Лань своим дыханием, клянусь предками, я лично вырву этот язык и скормлю его псам! В Башне Кои воцарилась звенящая тишина. Ваньинь чувствовал на себе десятки взглядов, но самым тяжелым был взгляд Цзинь Лина. Племянник сидел, забыв как дышать, и смотрел на дядю так, будто видел его впервые. В глазах мальчишки плескался ужас вперемешку с полнейшим недоумением. Саньду Шэншоу не был из тех, кто обогреет и защитит всех сирых и убогих. Цзян Чэн стоял посреди зала, его грудь тяжело вздымалась. Искры Цзыдяня медленно гасли, неохотно втягиваясь обратно в кольцо. Вместе с уходящим адреналином к Ваньиню пришло ледяное осознание совершенного. Он только что публично, на глазах у всех глав орденов, защитил Первого Нефрита с яростью преданного пса. Сичэнь — гордый глава великого клана, один из сильнейших заклинателей. Он наверняка сочтет это покровительство унизительным. Он должен быть в ярости. Цзян Чэн заставил себя медленно повернуть голову к столу Гусу Лань, готовясь увидеть там холодное отчуждение. Но то, что он встретил, выбило воздух из его легких. Лань Сичэнь смотрел на него. В его золотистых глазах не было ни капли гнева, ни тени оскорбленной гордости. Там плескалось нечто настолько обжигающее, глубокое и сокрушительно нежное, что у Цзян Чэна на мгновение потемнело в глазах. Это был взгляд человека, который смотрел на свое личное божество. Взгляд, в котором читалось почти экстатическое торжество. «Вы только что всё доказали, Ваньинь». Сичэнь смотрел на него так, словно весь остальной мир перестал существовать. От этой едва заметной, теплой улыбки, тронувшей уголки губ Нефрита, внутри Цзян Чэна что-то окончательно и бесповоротно рухнуло. Горячая волна ударила в грудь, сердце забилось в горле пойманной птицей. Ему хотелось одновременно провалиться сквозь землю и смотреть в эти глаза до скончания времен. Чтобы скрыть эту предательскую слабость, Цзян Чэн намертво сцепил челюсти, превращая лицо в каменную маску Саньду Шэншоу. Прежде чем кто-либо успел опомниться, Лань Сичэнь плавно поднялся. Его движения снова обрели ту властную грацию и спокойную мощь, которые заставляли врагов трепетать. — Я глубоко тронут, — голос Сичэня был чист и звонок, как удар нефритового колокола, но в нем слышалась сталь. — Слова Главы Цзян... своевременное напоминание о том, на чем зиждется истинная честь заклинателя. Единство и взаимное доверие — вот наш единственный щит. Он не сводил глаз с Цзян Чэна. Ваньинь чувствовал себя кроликом под взглядом удава, но гордость не позволяла ему отступить. — В свете сказанного, — мягко, с убийственной вежливостью продолжил Сичэнь, — я считаю, что Орденам Гусу Лань и Юньмэн Цзян необходимо первыми явить пример нерушимого союза. Глава Цзян, западные границы всё еще тревожат нас своей нестабильностью. Я официально приглашаю вас в Облачные Глубины. Нам потребуется... несколько недель тесной работы, чтобы согласовать совместные патрули и обменяться опытом. Цзян Чэн онемел. Капкан захлопнулся с изяществом, достойным великого стратега. Едва ли не впервые за всё время Первый Нефрит направил свои дипломатические таланты против него, и ему, Ваньиню, оставалось только восхититься. Сичэнь только что на глазах у всей Поднебесной вручил ему тот самый неоспоримый повод, который Ваньинь безуспешно пытался найти последние дни. И сделал это так, что теперь, после своей пламенной речи о защите чести Ланей, Цзян Чэн просто не мог отказаться, не потеряв лица. — Я... — Цзян Чэн сглотнул, чувствуя, как горят кончики ушей, и попытался вернуть голосу привычную надменность. — Я прибуду в конце недели. Подготовьте карты и отчеты, Цзэу-цзюнь. Я не намерен тратить время на пустую болтовню. — Разумеется, Ваньинь, — улыбка Сичэня стала на долю цуня шире. — Я подготовлю для вас всё самое лучшее.