Кровь на белом нефрите

Когда процессия Ордена Юньмэн Цзян вошла в ворота Облачных Глубин, среди адептов Гусу Лань произошло едва заметное, но очевидное шевеление. Внешне всё было безупречно: идеальные поклоны, вежливые приветствия. Но Цзян Чэн, чье чутье на опасность было отточено годами войны, кожей чувствовал, как молодые Лани стараются не дышать, проходя мимо него. Слава о том, как Саньду Шэншоу разнес в щепки стол на Совете Кланов, защищая Цзэу-цзюня, уже достигла гор Гусу, обросла слухами и превратила Цзян Чэна в их глазах в какое-то пугающее, непредсказуемое божество гнева. Лань Цижэнь и вовсе предпочел сослаться на медитацию, лишь бы не пересекаться с Главой Цзян в первый же день. Встречал его лично Лань Сичэнь. Первый Нефрит был безукоризненно вежлив, ни единым жестом не переходя границы дозволенного. Но когда Цзян Чэна повели к его покоям, Ваньинь с нарастающим подозрением понял, что его ведут не в гостевой квартал. Его поселили в небольшом, изящном павильоне, окна которого выходили... прямо на внутренний двор ханьши. Личных покоев Главы Лань. — Гостевые дома сейчас ремонтируются после зимы, — с кристально честным взглядом и мягкой улыбкой солгал Сичэнь, заметив, как дернулась бровь Цзян Чэна. — Надеюсь, вас не стеснит такое соседство, Ваньинь. Цзян Чэн лишь мрачно фыркнул, но спорить не стал. Попал в волчье логово — играй по правилам стаи. Поздним вечером того же дня они сидели за широким столом в кабинете Сичэня. Поверхность была завалена картами западных границ, отчетами дозорных и стопками талисманов. Цзян Чэн был в своей стихии. Вся его нервозность испарилась, уступив место холодной, прагматичной расчетливости Главы Ордена. Он склонился над картой, резкими, уверенными движениями кисти делая пометки. — Здесь патрули Ордена Яо бесполезны, — рубил Цзян Чэн, ставя жирный крест на ущелье. — Они трусы и при первой же стычке с лютыми мертвецами отступят, оставив фланг открытым. Мои люди встанут здесь. Ваши адепты перекроют горные тропы вот тут. Если твари сунутся — мы зажмем их в клещи. Сичэнь сидел напротив. Он слушал внимательно, кивал в нужных местах, но Цзян Чэн постоянно ловил на себе его взгляд. Совсем неуместный взгляд, который скользил не по карте, а по лицу Ваньиня, по напряженной линии его челюсти, по сведенным бровям. Слишком… личный взгляд. — Вы согласны, Цзэу-цзюнь? — с вызовом бросил Цзян Чэн, поднимая голову. — Ваша стратегия безупречна, Ваньинь, — мягко отозвался Сичэнь. И от того, как он произнес его имя, по спине Цзян Чэна пробежали предательские мурашки. Цзян Чэн раздраженно потянулся через стол за красной тушью, чтобы отметить опасную зону. Его широкий фиолетовый рукав соскользнул вниз по предплечью. Теплый, золотистый свет свечей упал на его раскрытую ладонь и запястье, обнажая уродливый, неровный след от глубокого пореза, уходящий к пульсирующей венке. Шрам от ледяного, безжалостного лезвия Шоюэ. Саньду Шэншоу никогда не стыдился своих шрамов — для воина они были лишь свидетельством выживания. Но именно эту отметину он теперь предпочел бы выжечь каленым железом, лишь бы она перестала так сводить с ума. Каждый случайный взгляд на собственную ладонь обжигал его фантомным прикосновением горячих губ Первого Нефрита. Сегодня, разомлев в духоте кабинета, Ваньинь опрометчиво снял наручи. И теперь, когда абсолютно трезвый, ничего не помнящий Сичэнь смотрел прямо на искалеченную кожу, Цзян Чэн почувствовал себя так, словно его выпотрошили. Заметив этот долгий, изучающий взгляд Главы Лань, Цзян Чэн инстинктивно дернул руку обратно, отчаянно желая спрятать свое унизительное клеймо в складках шелка. Но он не успел. Движение Сичэня было слишком быстрым. Он протянул руку через стол и нежно, но крепко перехватил запястье Цзян Чэна. Ваньинь замер, как пораженный молнией. Он открыл рот, чтобы рявкнуть, чтобы выдернуть руку, но слова застряли в горле. Взгляд Сичэня на этот шрам был едва ли сдержаннее, чем в ту ночь. — Храм Гуаньинь, — тихо, не спрашивая, а утверждая, произнес Сичэнь. Цзян Чэн сглотнул внезапно пересохшим горлом. — Пусти, — хрипло велел он, но, к своему стыду, не приложил к этому ни капли физической силы. — Вы ведь не ради меня это сделали, — Сичэнь поднял на него глаза, полные глубокого восхищения. — Я знаю это. Вы презирали меня в тот момент. Вы ненавидели Гусу Лань, ненавидели всё происходящее. Вас просто взбесило, что мной манипулируют, как слепым котенком. Вас вывело из себя то, что Не Хуайсан толкает меня на убийство. Цзян Чэн молчал, потому что Сичэнь бил в самую точку. Да, тогда он не испытывал к Первому Нефриту ничего, кроме злой горечи и раздражения на его наивность. Тогда. — И всё же, — голос Сичэня упал до бархатного, вибрирующего полушепота. Большой палец его свободной руки медленно, почти благоговейно скользнул по белесой линии шрама на ладони Цзян Чэна. Безупречно гладкая, прохладная кожа Ланя ощущалась на бугристом, грубом шраме как раскаленное клеймо. От этого невесомого прикосновения ток прошил Ваньиня до самых костей. — И всё же... презирая меня, вы бросились под мой меч голыми руками, просто чтобы я не совершил непоправимую ошибку. Вы истекали кровью на полу храма, но не приняли от моих адептов ни одного талисмана исцеления. Палец Сичэня остановился на пульсе Цзян Чэна, который сейчас бился с такой скоростью, словно Глава Юньмэна только что пережил изнурительный бой. — Это видели все. Но за это время вы ни разу — ни словом, ни жестом — не попрекнули меня тем, что чуть не лишились руки из-за моей глупости. Вы не требовали благодарности. Вы не искали выгоды, — Сичэнь чуть сжал его запястье, заставляя Цзян Чэна смотреть только ему в глаза. — И после этого вы всё еще пытаетесь убедить Совет Кланов, меня и самого себя в том, что у Саньду Шэншоу нет сердца, Ваньинь? Броня Цзян Чэна, выкованная из долга, гнева и одиночества, пошла трещинами. Он мог отбиваться от пьяных признаний. Он мог игнорировать старейшин. Он мог разносить Советы Кланов. Но он не знал, как защищаться от такого Лань Сичэня. Сичэнь видел его насквозь — изломанного, жестокого, но до скрежета зубов правильного человека. И после всего, что между ними случилось, он продолжал держать его за руку, как величайшую драгоценность. Цзян Чэн шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Он хотел сказать: «Ты спятил. Отпусти». Тишина в кабинете стала настолько плотной, что казалась осязаемой. Тепло чужих пальцев на уродливом шраме обжигало, проникая под кожу, плавя каменные бастионы, которые Цзян Чэн возводил годами. Ему было страшно. Ему было до одури страшно не поверить, а поддаться. Цзян Чэн не был слепцом, он всё прекрасно понял еще тогда, в Юньмэне, и его собственное сердце уже давно предательски рвалось навстречу. Но если он сейчас сдастся... Если он впустит этого сияющего праведника в свою истерзанную душу, а идеальный Цзэу-цзюнь однажды наиграется в «спасателя»? Если он проснется через год, поймет, какое чудовище пригрел, и отступит? Цзян Чэн знал себя. Он знал, что второй раз восстать из пепла не сможет. Потерять Сичэня после того, как позволит себе его любить, будет означать окончательную смерть для Саньду Шэншоу. И именно поэтому он должен был защитить свое израненное сердце любой ценой. Даже ценой собственного его целостности. Цзян Чэн выдернул руку с такой силой, словно вырывал ее из капкана. Его рукав зацепил край стола, нефритовая тушечница опасно накренилась, и несколько черных капель брызнули на идеально расчерченную карту. Цзыдянь на его пальце отозвался на панику хозяина, с резким треском выбросив в воздух рой фиолетовых искр. — Не смей, — хрипло, сорванным голосом выдохнул Цзян Чэн, отступая на шаг назад, подальше от стола и от этого проклятого проникающего под кожу света в глазах напротив. Он торопливо спрятал дрожащую руку за спину, натягивая на лицо привычную, оскаленную маску Саньду Шэншоу. Злость — его старый, верный щит — захлестнула его с головой, скрывая под собой невыносимую, пульсирующую боль. — Ты думаешь, я поверю в этот бред? — зло выплюнул Ваньинь, его грудь тяжело вздымалась. — Думаешь, я куплюсь на это? Первый Нефрит Гусу Лань вдруг разглядел сердце в самом ненавистном человеке заклинательского мира? Лань Сичэнь не дрогнул. Он лишь медленно опустил опустевшую руку на стол. — Ваньинь… — Замолчи! — Цзян Чэн вскинул подбородок, глядя на Сичэня с отчаянной, жгучей яростью человека, который защищает свою последнюю крепость. — Я знаю, что это такое, Лань Хуань! Ты увидел этот шрам, и твоя праведная гусуланьская совесть забила тревогу! Ты решил, что теперь у тебя передо мной какой-то проклятый долг чести! Тебе просто жаль меня! «Пожалуйста, пусть это будет жалость, — отчаянно кричало всё его существо. — Потому что от жалости я смогу защититься». — Вы знаете, что это не так, — голос Сичэня прозвучал тихо, но в нем звенела непоколебимая уверенность. В его взгляде не было и капли раздражения, только бесконечное понимание. — Я знаю только то, что мне не нужна твоя жалость! — рявкнул Цзян Чэн, чувствуя, как от злости на самого себя у него горят глаза. — И твоя великая жертвенность мне тоже не сдалась! Оставь свои благородные порывы для тех, кто в них нуждается! Он резко развернулся, полы его фиолетовых одежд взметнулись, как крылья разъяренной птицы. — Карты проверены, — бросил он через плечо голосом, звенящим от напряжения. — Завтра выступаем с инспекцией на рассвете. Не смей опаздывать, Цзэу-цзюнь. Двери кабинета с грохотом захлопнулись, оставив Лань Сичэня одного в тусклом свете свечей. Первый Нефрит медленно перевел взгляд на испорченную тушью карту, затем на свою руку, которая всё еще помнила сумасшедший ритм чужого пульса. Сичэнь не выглядел ни оскорбленным, ни поверженным. Он лишь тяжело вздохнул, и на его губах появилась слабая, но почти счастливая улыбка. — Я подожду, Ваньинь, — едва слышно произнес он в пустоту. — Я буду ждать столько, сколько потребуется.