Кровь на белом нефрите

Обратный путь в Облачные Глубины прошел в абсолютной, звенящей тишине. Цзян Чэн летел на Саньду, излучая вокруг себя такую ледяную ауру, что даже воздух, казалось, покрывался инеем. Лань Сичэнь держался на идеальном расстоянии — не слишком близко, чтобы не провоцировать вспышку гнева, но достаточно близко, чтобы показать: он никуда не исчез. Как только их сапоги коснулись белого камня у главных ворот Ордена Лань, Цзян Чэн резко развернулся. Его лицо было непроницаемым, как посмертная маска. — Инцидент с Цзинь Лином ясно показал, что наши северные границы требуют срочного пересмотра, — сухо, по-военному отчеканил Ваньинь, глядя куда-то в район ключиц Первого Нефрита. — Наш совместный патруль окончен, Цзэу-цзюнь. Я возвращаюсь в Юньмэн завтра на рассвете. Он не стал дожидаться ни кивка, ни вежливых слов прощания. Круто развернувшись, так что полы фиолетовых одежд хлестнули по воздуху, Цзян Чэн зашагал в сторону своего гостевого павильона. Ему нужно было убраться отсюда. Убраться от этого невыносимого, всепонимающего взгляда, особенно от того, что эти глаза вызывали в нем. Ему нужно было вернуться в свою крепость, пока его собственное сердце окончательно не сдало позиции. Вечером, когда над горами сгустились сумерки, паранойя Ваньиня взяла верх. Сбегать вот так, не оставив даже официальных отчетов по инспекции, было не в его стиле. Это выглядело бы как трусость, а Саньду Шэншоу не трус. Собрав свитки с картами, он направился к Ханьши. Двери резиденции Главы Лань были слегка приоткрыты, пропуская в коридор полоску теплого желтого света. Цзян Чэн уже поднял руку, чтобы постучать, когда изнутри донесся резкий, звенящий от негодования голос Лань Цижэня. — Сичэнь, ты в своем уме?! — старик Лань почти кричал, что для Облачных Глубин было равносильно грохоту обвала. — Ты едва стоишь на ногах после храма Гуаньинь! Ты взял на себя кровь Цзинь Гуанъяо, на тебе держится восстановление Ордена, а ты срываешься с ним в леса, словно безрассудный юнец! Рука Цзян Чэна замерла в цуне от резного дерева. — Дядя, Глава Цзян был моим напарником в патруле, — голос Сичэня звучал пугающе ровно. — Глава Цзян — это ходячая катастрофа! — выплюнул Цижэнь. — Он соткан из желчи, паранойи и старых обид! У него отвратительный характер, он жесток и отталкивает любого, кто пытается к нему приблизиться. Ты и так истощен, Сичэнь! Он сожжет то немногое, что от тебя осталось после предательства Ланьлин Цзинь! Зачем ты тянешься к нему? Он сам уничтожает всё вокруг себя! Цзян Чэн почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Каждое слово Лань Цижэня было правдой. Абсолютной, выверенной годами правдой, которую Ваньинь сам повторял себе каждую ночь. Он ждал, что Сичэнь сейчас вздохнет. Что скажет свои обычные слова о милосердии, о том, что Главу Цзян нужно просто понять. Но когда Лань Хуань заговорил, в его голосе не было ни покорности судьбе, ни жалости. — Вы видите только его гнев, дядя. Впрочем, это единственное, что он позволяет видеть всей Поднебесной, — жестко отрезал Сичэнь. — А я вижу человека, который ни разу в своей жизни не ударил в спину. Повисла напряженная тишина. Цзян Чэн забыл, как дышать. Послышался шорох одежды — видимо, Сичэнь поднялся на ноги. — После Цзинь Гуанъяо я смертельно устал от вежливых улыбок, за которыми прячут яд, —голос Сичэня понизился, в нем прозвучала глухая, застарелая боль. — Ваньинь не умеет лгать. Если он ненавидит — он говорит это в лицо. Если защищает — то голыми руками ловит чужие клинки. В мире, где каждое слово может оказаться ложью, его прямота — это единственное, на что я сейчас могу опереться. И я не собираюсь от этого отказываться из-за его репутации, дядя. Цзян Чэн бесшумно, как тень, отшатнулся от дверей Ханьши. Свитки в его руках смялись. Его трясло от первобытного, парализующего ужаса. Лань Сичэнь защищал его перед собственным кланом, видя в его жестокости честность. Быть нужным так сильно, так отчаянно и безрассудно — это была ответственность, к которой Цзян Чэн не был готов. Если он впустит Сичэня, а потом не сможет удержать? Если его яда действительно окажется слишком много? Он убьет их обоих. «Бежать», — забилась в висках паническая мысль. «Завтра на рассвете» — это слишком долго. Ворвавшись в свой павильон, Цзян Чэн рявкнул на сонных адептов Юньмэна: — Подъем! Собирайте вещи. Мы уходим сейчас. Ночная прохлада Облачных Глубин немного остудила горящее лицо Ваньиня. Они бесшумно скользили к главным воротам. Цзян Чэн уже мысленно представлял, как встанет на Саньду и растворится в ночном небе, оставив всё это безумие позади. Он почти выдохнул. Но у самых ворот, в серебряном свете полной луны, виднелась высокая фигура в белом. Лань Сичэнь стоял, сцепив руки за спиной. К его поясу был приторочен Шоюэ, а у ног лежал аккуратно собранный походный мешок. Цзян Чэн затормозил так резко, что шедший следом адепт едва не врезался ему в спину. — Глава Цзян, — Сичэнь повернулся к нему. На его лице играла обычная безмятежная улыбка Первого Нефрита. В глазах не было ни капли удивления. — Какое неожиданное совпадение. — Совпадение? — прошипел Цзян Чэн, чувствуя, как дергается глаз. — Какого демона вы здесь делаете посреди ночи, Цзэу-цзюнь? — Размышляю о судьбах мира, — не моргнув глазом, отозвался Первый Нефрит. — Знаете, я долго думал о тех мутировавших мертвецах у ваших границ. Это прямая угроза для всего заклинательского мира. Как Глава Ордена Гусу Лань и ваш союзник в патруле, я просто обязан лично проинспектировать территории Пристани Лотоса, чтобы оценить масштаб угрозы для соседних регионов. Цзян Чэн задохнулся от возмущения. — Мои территории в порядке! Орден Цзян сам разберется со своими мертвецами! — Я в этом не сомневаюсь, — Сичэнь плавно склонил голову. — Однако мой долг обязывает меня убедиться в этом лично. Надеюсь, прославленное гостеприимство Юньмэн Цзян не откажет официальной делегации Гусу Лань в крове на пару дней? Ловушка захлопнулась с изящным, неслышным щелчком. Сичэнь бил по правилам этикета: отказать Главе Великого Ордена в официальном визите было равносильно политическому оскорблению и разрыву союзнических отношений. Цзян Чэн понял, что его только что виртуозно, всухую переиграли на его же поле. Тем более, что бежать ночью тоже было оскорблением. Ваньинь скрипнул зубами с такой силой, что, казалось, должен был повредить эмаль. — Следуйте за мной, — процедил он, выхватывая Саньду. — Но предупреждаю: если отстанете по дороге, я вас ждать не буду. Сичэнь улыбнулся чуть шире: — Я не отстану, Ваньинь. Путь на юг занял время, но как только они пересекли границы Юньмэна, воздух резко изменился. Сухой холод гор сменился влажной, тяжелой жарой озерного края. Пахло тиной, острыми специями с лотков торговцев и прогретым деревом. Как только сапоги Цзян Чэна коснулись досок главного причала Пристани Лотоса, его осанка изменилась. Здесь не было правил Гусу — только его. Мстительно прищурившись, Ваньинь повернулся к старшему адепту, встречающему их. — Подготовьте для Цзэу-цзюня гостевые покои, — громко распорядился он. — Те, что в южном крыле. Прямо над тренировочной площадкой для новобранцев. И окна там выходят на кухню, где с утра рубят мясо. Цзэу-цзюнь прибыл сюда с инспекцией, пусть наслаждается полной картиной жизни Юньмэн Цзян. Адепт побледнел, бросив извиняющийся взгляд на Главу Лань. Южное крыло было самым шумным и беспокойным местом во всей резиденции., и гость такого уровня должен был быть оскорблен подобным предложением... Но Лань Сичэнь даже не повел бровью. Он изящно сложил руки в благодарственном жесте, а в его темных глазах плясали откровенно смеющиеся искры. — Благодарю вас за заботу, Глава Цзян. Я уверен, что мое пребывание здесь будет... незабываемым.