Кровь на белом нефрите

Юньмэн пах жарой, влагой, острыми специями и свободой — вещами, которые всегда были чужды строгим Облачным Глубинам. Лань Сичэнь медленно шел по торговым рядам, и его кипенно-белые одежды казались слепящим, чужеродным пятном на фоне пестрого, шумного порта Пристани Лотоса. В голове всё еще глухо бился злой, сорванный голос Цзян Чэна: «Мои территории в порядке! Орден Цзян сам разберется!» А следом, ядовитым эхом, накатывали слова дяди: «Он тебя сожжет». Сичэнь остановился перед неприметной таверной, откуда тянуло терпким запахом самого крепкого рисового вина. Он посмотрел на свои ладони. Безупречные. Чистые. Привыкшие держать флейту и меч, но не умеющие удерживать бурю. Нефритовой статуе здесь не место. Как и рядом с Цзян Ваньинем. Он молча переступил порог таверны. Спустя мгновение перед ним стоял глиняный кувшин «Юньмэнского пламени» — напитка, который местные портовые рабочие заказывали, только если хотели к утру забыть собственное имя. Правила Гусу Лань, высеченные на скале, пульсировали в сознании запрещающим набатом. Сичэнь посмотрел на прозрачную жидкость. Он вспомнил Ванцзи, который выжег на своей груди клеймо Ордена Вэнь, просто чтобы навсегда разделить боль любимого человека. — Я не могу сжечь свое ядро, Ваньинь, — едва слышно прошептал Сичэнь, поднимая тяжелую пиалу. — Но я могу впустить в себя твой хаос. Он выпил всё. До последней обжигающей капли. * * * Цзян Чэн был в бешенстве. Прошло уже три часа с тех пор, как Лань Сичэнь под предлогом «осмотра территорий» ушел за ворота, и Ваньинь уже собирался вызывать поисковый отряд, проклиная и себя, и этого невыносимого праведника. — Глава... там... Глава Лань вернулся, — в кабинет ворвался запыхавшийся адепт. Его глаза были размером с чайные блюдца. — Ну и что?! Пришел и пришел! — рявкнул Цзян Чэн, ломая в пальцах кисть. — Отведите его в гостевые покои! — Он... он не идет в покои, Глава, — сглотнул юноша. — Он строит адептов на главной площади. По росту. И заставляет их хором повторять правила Гусу, которые он... эм... перевел на юньмэнский диалект. Цзян Чэн на секунду окаменел, а потом пулей вылетел из кабинета. На тренировочной площади Пристани Лотоса царила жуткая, неестественная тишина. Тридцать крепких юньмэнских адептов стояли по стойке смирно, вытянувшись в идеальную струну и боясь даже моргнуть. Перед ними, заложив руки за спину, с прямой, как древко копья, осанкой и абсолютно осмысленным взглядом прохаживался Лань Сичэнь. — Дисциплина — это не оковы, — вещал Сичэнь глубоким, бархатным голосом, в котором Цзян Чэн, к своему ужасу, уловил едва заметную, вибрирующую хрипотцу. — Дисциплина — это русло для вашей реки. Глава Цзян — это ваша река. Необузданная и великая. А вы должны стать крепкими берегами, чтобы сберечь его воды... — Сичэнь! — Цзян Чэн подлетел к нему, в панике хватая за локоть. От Первого Нефрита пахнуло таким градусом спиртного, что у Ваньиня заслезились глаза. — Ты что, набрался?! В моем ордене?! Сичэнь медленно, с пугающей грацией хищника, повернул к нему голову. Его взгляд был кристально чистым, сфокусированным, но в самой глубине золотистых зрачков полыхало что-то абсолютно дикое, сорвавшееся с цепи. — Ваньинь, — выдохнул Сичэнь, и от этого тона у адептов подкосились колени. — Твои люди стоят криво. Я исправляю это. Для тебя. Всё для тебя. Цзян Чэн почувствовал, как по спине стекает ледяная капля пота. Он прекрасно помнил на что способен пьяный Лань Сичэнь. Пока Цзян Чэн, брызгая слюной, рявкал на адептов, приказывая им сгинуть с глаз долой, Сичэнь... исчез. Просто растворился в воздухе. Ваньинь, чувствуя, как у него дергается глаз, нашел его через десять минут у дальних лотосовых прудов. И едва не поседел. Лань Сичэнь, воплощение чистоты и праведности, стоял по пояс в мутной озерной воде. Его драгоценные белые шелка намокли, покрылись пятнами ила и намертво облепили тело, бессовестно подчеркивая мощный разворот плеч, узкую талию и напряженные мышцы. — Лань Хуань! — заорал Цзян Чэн, едва не сорвавшись на визг. — Вылезай из болота, проклятый идиот! — Тише, — Сичэнь поднял руку, призывая к молчанию, даже не обернувшись. Он смотрел в темную воду с такой звенящей концентрацией, словно перед ним стоял сам Вэнь Жохань. — Я должен поймать его. — Кого?! — Дар, — серьезно, не терпящим возражений тоном ответил Сичэнь. — Я пришел в твой дом. Я твой гость. Но я хочу быть твоим мужем. А муж обязан приносить добычу в дом. Я поймаю тебе самую большую тварь в этом озере, Ваньинь. И ты не сможешь сказать «нет». Он резко нырнул с головой, обдав остолбеневшего Цзян Чэна веером грязных брызг. Ваньинь стоял на деревянном помосте, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. «Мужем». Он сказал «мужем». Внутри всё скрутило от невыносимой смеси паники, ярости и дикого, пульсирующего в паху желания. Через пару мгновений Сичэнь с шумом вынырнул. В его руках извивалась огромная, серебристая рыбина, которая в панике яростно била его хвостом прямо по безупречному лицу. Но Нефрит даже не щурился. Он выглядел абсолютно триумфально. — Смотри, Ваньинь! — провозгласил он, выходя на берег — насквозь мокрый, перемазанный илом, с прилипшими ко лбу водорослями, но при этом пугающе, невыносимо красивый. — Твой муж вернулся с охоты! Цзян Чэн практически волоком потащил Сичэня в гостевые покои, одной рукой до синяков сжимая его локоть, а другой — тщетно пытаясь отобрать злосчастную рыбу, которую тот отказывался выпускать, прижимая к груди как величайшее сокровище. — Брось эту гадость! — рычал Цзян Чэн, вталкивая его в комнату и пинком захлопывая за собой дверь. — Ты весь в грязи! Ты... ты просто невыносим! Он с силой толкнул Сичэня в сторону кровати. Тот потерял равновесие и упал на спину, но его пальцы намертво вцепились в фиолетовый воротник Ваньиня, утягивая его за собой. Злосчастная рыба наконец-то выскользнула и улетела куда-то в угол комнаты, а двое мужчин рухнули на постель, сплетаясь в единый клубок из мокрых одежд, чужого тепла и сбитого дыхания. Сичэнь мгновенно перехватил инициативу. Его пьяная сила оказалась сокрушительной — одним неуловимым движением он перевернул Цзян Чэна, вжимая его в матрас и наваливаясь сверху всем своим весом. Мокрый холодный шелк лип к разгоряченной коже, создавая сводящее с ума ощущение полной наготы. — Пусти! — Цзян Чэн рванулся, ударив его кулаком в плечо, но Сичэнь даже не шелохнулся. — Нет, — глубоко дыша, отрезал Лань Хуань. Его глаза в полумраке светились расплавленным золотом. — Больше не отпущу. Ты вечно убегаешь от меня, вечно прячешься... А я хочу быть там. Внутри. С тобой. Цзян Чэн замер. Сердце колотилось о ребра так сильно, что грозило их сломать. Он видел каждую капельку озерной воды на длинных ресницах Сичэня, чувствовал жар его бедер сквозь промокшую ткань. Это было слишком. — Ваньинь, — голос Сичэня упал до пугающе трезвого, гипнотического шепота. — Смотри на меня. Он медленно, ни на секунду не разрывая зрительного контакта, потянулся свободной рукой к своей голове. Пальцы, привыкшие к изящным пассажам на сяо, сейчас действовали грубо, почти отчаянно. Он сорвал свою лобную ленту. Цзян Чэн задушено вскрикнул, когда Сичэнь перехватил его запястье, прижимая его к подушке, а второй рукой начал быстро, с пугающей сноровкой обматывать священный белый шелк вокруг их сцепленных рук. — Ты с ума сошел?! — прохрипел Цзян Чэн, дергаясь всем телом. — Это твое целомудрие! Твоя лента! К ней могут прикасаться только… — Да, — жестко оборвал его Сичэнь, с силой затягивая узел. — Только мой спутник. Мой мужчина. Мой муж. Он навис над ним так близко, что их дыхание смешалось. — Я отдаю тебе свою ленту не потому, что пьян, Ваньинь. Я напился, чтобы иметь смелость отдать ее тебе сейчас. Ты связан со мной. И в Гусу, и в Юньмэне, и в аду, если потребуется. Он тяжело прижался своим лбом к горячему лбу Цзян Чэна. Белая лента, пахнущая сандалом и терпким вином Юньмэна, намертво стягивала их пульсы воедино. — Скажи это, — прошептал Сичэнь в самые его губы, почти умоляя. — Скажи, что ты мой. Цзян Чэн хотел огрызнуться. Хотел ударить. Хотел выпустить Цзыдянь и сжечь эту комнату. Но вместо этого из его горла вырвался сдавленный хрип. Он подался вперед, уничтожая последние миллиметры между ними, и впился в губы Сичэня злым, отчаянным поцелуем. Это было чем угодно — безумием, одержимостью, но точно не Ваньинь целовал жестко, то и дело кусая чужие губы, вкладывая в это всю свою боль, злость на самого себя и многолетнее одиночество. Он ждал, что Сичэнь дрогнет от такого напора. Но Сичэнь не отстранился. Напротив, он с глухим, почти звериным стоном ответил на поцелуй, перехватывая инициативу с не меньшей злостью. Его губы, обычно такие мягкие, сейчас сминали губы Цзян Чэна с жадной, всепоглощающей силой. Вкус терпкого вина, озерной воды и солоноватой крови от прокушенной губы смешался на их языках. Свободная рука Сичэня скользнула вверх, пальцы намертво зарылись в мокрые волосы Цзян Чэна, фиксируя его голову, не давая даже шанса отстраниться — хотя Ваньинь и не думал бежать. Он задыхался, цепляясь за широкие плечи Первого Нефрита, до треска сминая грязный шелк его одежд. Сичэнь целовал его так, словно выпивал саму его душу, заставляя Цзян Чэна выгнуться навстречу и издать тихий, совершенно неприличный для грозного Саньду Шэншоу стон, который тут же потонул в чужих губах. Лента на их запястьях натянулась до предела, врезаясь в кожу, но ни один из них этого даже не заметил. * * * Цзян Чэн проснулся от того, что у него невыносимо затекла рука. Он с трудом разлепил веки. В комнате было светло. И первое, что он увидел — это то, что он всё еще намертво привязан проклятой лобной лентой к Лань Сичэню. Тот крепко спал рядом, разметав темные водопады волос по подушке и телу Ваньиня. Одежды на обоих за ночь подсохли, превратившись в нечто жесткое, серое и безнадежно измятое. В углу комнаты, красноречиво напоминая о вчерашнем безумии, валялась дохлая рыба. Память обрушилась на Ваньиня бетонной плитой. Он рывком сел на кровати, чувствуя, как от стыда и паники у него горят даже кончики ушей. Свободной рукой он начал судорожно, ломая ногти, дергать узел на запястьях. — Проклятый праведник... Проклятый сумасшедший Нефрит... — шипел он себе под нос. От его дерганий Сичэнь слабо зашевелился и с болезненным стоном открыл глаза. Он явно чувствовал себя отвратительно — смертельная бледность, тени под глазами и расфокусированный взгляд с головой выдавали тяжелейшее в его жизни похмелье. Узел наконец поддался. Цзян Чэн вырвал руку и со злостью швырнул скомканный белый шелк прямо в грудь Сичэню. — На! Забирай свою тряпку и проваливай в Гусу, пока я не приказал скормить тебя моим собакам! Забудь этот позор! — Ваньинь вскочил с кровати, отворачиваясь к окну, только бы Сичэнь не увидел, как предательски трясутся его плечи. Защитная броня снова встала на место, лязгнув шипами. Лань Сичэнь медленно сел на постели. Он поймал брошенную ленту, но прятать не стал. Потер виски, пережидая вспышку головной боли, а затем поднял на напряженную спину Цзян Чэна потемневший, пугающе осмысленный взгляд, на дне которого плескались лукавые искры. — Хорошо, — хрипло, но подозрительно спокойно произнес Сичэнь. — Я заберу ее. Но только если ты прямо сейчас, глядя мне в глаза, скажешь, что вчерашняя ночь была ошибкой. Цзян Чэн замер у окна. Его пальцы впились в подоконник. — Повернись и скажи мне это четко, Ваньинь, — Сичэнь тяжело поднялся на ноги. Его шаги по деревянному полу прозвучали пугающе близко. Он подошел вплотную, отрезая Цзян Чэну пути к отступлению. — Скажи мне: «Лань Хуань, ты мне не нужен. Между нами ничего нет и быть не может». Цзян Чэн стиснул зубы ирезко обернулся, собираясь выплюнуть это ему прямо в лицо. — Скажи мне «нет», Ваньинь, — голос Сичэня понизился до бархатного шепота, но взгляд золотистых глаз пригвоздил Цзян Чэна к месту. — Скажи мне это одно слово, и я клянусь — я покину Пристань Лотоса сию же минуту, и ты больше никогда не увидишь меня в Юньмэне. Цзян Чэн открыл рот. «Нет» вертелось на языке. Это было так просто — по привычке оттолкнуть, закрыться ядовитыми шипами, спасти свою гордость. Но под этим пристальным, пронизывающим взглядом ложь встала поперек горла. Сичэнь смотрел на него так, словно заранее знал, что «нет» — это неправильный ответ. Невозможный ответ. Тишина в комнате стала звенящей. Грудь Цзян Чэна тяжело вздымалась, его глаза лихорадочно блестели от злости на собственную слабость, но он так и не смог выдавить из себя этот жалкий слог. Он ждал, что Сичэнь, как всегда, всё поймет по его глазам, вздохнет и отступит, оставив ему хотя бы иллюзию контроля. Но Лань Хуань не отступил. Вместо спасительной улыбки его лицо стало жестким. Он сделал еще один шаг, практически впечатывая Цзян Чэна спиной в подоконник. Между ними не осталось даже волоска свободного пространства. — Я не приму твое молчание в этот раз, Ваньинь, — голос Сичэня был низким, в нем лязгнула сталь, от которой у Цзян Чэна перехватило дыхание. — Я уже устал всех вокруг понимать и читать мысли. Скажи мне, наконец, прямо. — Ты... отойди от меня, — прохрипел Цзян Чэн, пытаясь отвернуться, но Сичэнь поднял руку и твердыми, непреклонными пальцами перехватил его подбородок, заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Скажи это вслух. Произнеси эти слова, Глава Цзян, — безжалостно продолжал давить Сичэнь. — Скажи: «Мой поцелуй был ошибкой. Мои руки на твоих плечах были ошибкой. Ты мне противен, и я хочу, чтобы ты ушел». Ну же. Сделай это. Собери всю свою знаменитую ярость и прогони меня. — Прекрати... — Цзян Чэн задрожал. Его пальцы, вцепившиеся в дерево подоконника, побелели. Защита трещала по швам, рассыпаясь в пыль под этим невыносимым, требующим правды взглядом. — Одно слово, — Сичэнь склонился так близко, что его губы почти касались губ Ваньиня. — Да или нет? Скажи «нет», и я исчезну, словно меня здесь никогда не было. Ужас от этих слов прошил Цзян Чэна насквозь. Исчезнет. Уйдет. Оставит его одного, и на этот раз — навсегда. Внутри Цзян Чэна что-то с оглушительным звоном разбилось. Дикая паника захдестнула его с головой и выродилась в бешенство. Он вдруг резко, с отчаянием загнанного в угол зверя, вскинул руки и намертво вцепился в мятые белые лацканы одежд Сичэня. — Только попробуй... — его голос сорвался на злой, полубезумный шепот. Глаза Саньду Шэншоу полыхали, в них стояли злые, невыплаканные слезы. — Только попробуй сейчас развернуться и уйти, Лань Хуань. Если ты вломился в мой дом... если ты заставил меня всё это почувствовать... а потом уйдешь — я переломаю тебе ноги. Я убью тебя, слышишь?! Сичэнь даже не моргнул. Его руки мягко, но крепко легли на трясущиеся плечи Цзян Чэна. — Это не ответ, Ваньинь. Я не уйду, если ты сам меня не прогонишь. Но после всего… я так хотел бы услышать это от тебя. Я тебе нужен? Цзян Чэн задохнулся, словно его ударили под дых. Вся его гордость, весь его многолетний страх перед уязвимостью разбились вдребезги об этого упрямого, невыносимого… любимого Нефрита. — Да! — выкрикнул Цзян Чэн тоном, которым обычно насылали смертельное проклятие. Он дернул Сичэня за воротник на себя, утыкаясь лбом в его грудь, потому что смотреть ему в глаза больше не было сил. Его плечи судорожно дрогнули. — Да, проклятье! Нужен! Доволен?! Ты это хотел услышать, идеальный Цзэу-цзюнь?! Воздух в комнате словно взорвался. Сичэнь шумно, судорожно выдохнул, словно всё это время сам забывал дышать. Его руки мгновенно сомкнулись на спине Ваньиня, прижимая его к себе с такой отчаянной силой, будто боялся, что Цзян Чэн прямо сейчас растворится в воздухе. — Более чем, — хрипло, со счастливой, почти пьяной улыбкой выдохнул Сичэнь в его волосы. Он закрыл глаза, зарываясь лицом в макушку Цзян Чэна. — Боги... как же долго я ждал от тебя этого слова. Цзян Чэн стоял, уткнувшись носом в чужую грудь, чувствуя, как под ухом бешено колотится сердце Первого Нефрита — такое же сумасшедшее, как его собственное. Он ненавидел себя за эту слабость. Он ненавидел Сичэня за то, что тот вырвал из него эту правду клещами. Но почему-то... впервые за тринадцать лет дышать стало невыносимо легко. Сичэнь чуть отстранился, только чтобы заглянуть в его глаза, и бережно, большим пальцем стер влажную дорожку с угла его глаза, которую Цзян Чэн даже не заметил. — Ты — мой муж, — повторил Сичэнь, будто сам не мог привыкнуть. Он бережно свернул ленту и спрятал ее глубоко за пазуху, ближе к сердцу. И в этот раз Цзян Чэн не стал с ним спорить. Сичэнь сделал шаг назад, с неохотой выпуская его из объятий. — И сегодня я возвращаюсь в Облачные Глубины, чтобы официально объявить об этом Совету Старейшин. Быть тайными любовниками недостойно ни тебя, ни меня. Цзян Чэн резко вскинул голову. Сброшенное напряжение тут же вернулось, трансформируясь в жгучую тревогу. — Ты... да тебя же казнят! Твой праведный дядя тебя живьем под дерном закопает! Сичэнь улыбнулся — мягко, но с непреклонной решимостью. — Пусть пробует, — Сичэнь коснулся его щеки. — Жди меня. И если через неделю я не пришлю официальное послание — значит, ворота Гусу навсегда для меня закрыты. В таком случае я вернусь в Пристань Лотоса и буду просить тебя принять меня в твой орден. Насовсем. Он порывисто поцеловал онемевшего от шока Цзян Чэна в губы, развернулся и вышел из комнаты, оставляя за собой шлейф из запаха тины, перегара и неизменного сандала. Дверь тихо закрылась. Цзян Чэн медленно сполз по деревянной стене, садясь прямо на пол и хватаясь руками за голову. — Сумасшедший... Он ведь действительно это сделает. Он пойдет против всего своего клана. Ваньинь опустил взгляд на свое левое запястье. На коже всё еще отчетливо алел след от туго затянутой ночью ленты. Грудь сдавило так сильно, что стало трудно дышать. Его накрывал ужас за этого безумного Нефрита. Глаза Саньду Шэншоу опасно сузились, а на пальце предупреждающе треснул искрами Цзыдянь. — Ну, старик Лань, держись, — тихо, со смертельной угрозой произнес Цзян Чэн в пустоту комнаты. — Если в Гусу с его головы упадет хоть один волос... я сожгу ваши горы до самого основания.