Кровь на белом нефрите

Колени ломило от острой, грызущей боли — промерзший насквозь камень Ледяной пещеры безжалостно въедался в кожу через тонкую, промокшую ткань исподнего. Цзян Чэн сбросил с себя всё, до последнего слоя тяжелых фиолетовых одежд, чтобы укутать в них Лань Хуаня. И теперь сам остался абсолютно беззащитным перед этим мертвенным, погребающим холодом. Воздух пещеры обжигал легкие при каждом вздохе, покрывал колючим инеем его голые ключицы и плечи, заставляя мышцы судорожно сводить от сквозняка. Его колотило, зубы выбивали дробь, но Ваньинь этого почти не воспринимал. Всё его сознание заклинило на одной-единственной задаче: согреть. Отдать всю свою ци до капли, выжечь собственные меридианы, лишь бы заставить онемевшее, неподвижное тело в его руках сделать хотя бы один слабый вдох. Но Лань Хуань оставался куском ледяной скалы, и этот холод через тонкую рубашку Цзян Чэна прошивал его собственную грудь насквозь. Резкий смех Вэй Усяня разрезал звенящий гул в ушах, как бритва. — О, кажется, я опоздал к началу драки, но успел к самым интересным угрозам. Цзян Чэн вздрогнул, но головы не поднял, продолжая судорожно прижимать Сичэня к себе. По пещере мгновенно поползла удушливая, маслянистая тьма — тяжелая энергия Инь хлынула из прохода, заставляя факелы замигать болезненным мертвенно-зеленым светом. Старейшины Гусу, только что брызгавшие слюной и угрожавшие Цзян Чэну войной, испуганно отпрянули, хватаясь за мечи. Слушать, как Вэй Усянь ледяным, пугающе спокойным тоном отчитывает Лань Цижэня, было до дикости странно. Цзян Чэн слишком привык быть один, и Вэй Ин был последним, на кого он бы положился после всего. И когда Вэй Ин сделал шаг вперед, перекрывая своей фигурой обзор Старейшинам, когда в его голосе прорезалась та самая жуткая сталь времен Аннигиляции Солнца, у Цзян Чэна внутри что-то с треском лопнуло. — Если вы хоть пальцем тронете моего брата… я не уверен, на чьей стороне я окажусь в этой войне. Брат. Это слово ударило Цзян Чэна под дых сильнее любого дисциплинарного кнута. Сердце, и без того израненное, разбитое вдребезги паникой за Сичэня, отозвалось глухой, невыносимой болью. Спустя столько лет молчания, глухой ненависти, взаимных упреков и позорного бегства из храма Гуаньинь… Вэй Усянь стоял здесь. В испоганенной темными силами святыне своего нового ордена, готовый снова спустить с цепи Старейшину Илин и пойти против всего мира. Ради него. Ради своего паршивого, колючего шиди. Острая, удушливая волна боли, стыда и какой-то дикой, беспомощной благодарности подкатила к горлу. Цзян Чэну захотелось закричать на него, приказать убираться, не лезть со своей неуместной жалостью — но из горла вырвался лишь рваный, сиплый вдох. Он заставил себя замолчать. Неуместно. Ссора только растянет время, так нужное его Нефриту. Напряжение в пещере достигло пика, когда Лань Ванцзи с тихим, предупреждающим звоном обнажил Бичэнь, вставая плечом к плечу с супругом. Старейшины Лань оцепенели, парализованные этим безумием. Цзян Чэн понял: это его единственный шанс. Сцепив зубы, Цзян Чэн рванулся вверх с обледенелого пола. Колени обожгло болью, ноги скользили по гладкому льду, а вес бесчувственного Сичэня, укутанного в тяжелые фиолетовые шелка, казался сейчас почти неподъемным для истощенного тела Ваньиня. Тонкая нижняя рубашка ни капли не задерживала тепло — морозный воздух пещеры облепил его мокрую от пота спину, замораживая его самого. Как было бы чудесно, просто замерзнуть сейчас рядом с ним… Нет. Удерживая Лань Хуаня на руках, Цзян Чэн двинулся к выходу. Он шел напролом, мимо Старейшин, которые жались к стенам, не смея поднять оружие под убийственным взором Вэй Усяня и \Лань Ванцзи. На Лань Цижэня Цзян Чэн посмотрел один раз — взглядом дикого, загнанного волка, готового перегрызть глоткулому, кто сделает хотя бы движение в их сторону. — Не смейте соваться в Юньмэн. В Пристани Лотоса собак кормят хорошо, но они всегда рады свежему мясу. Саньду молнией вылетел из ножен, высекая искры из камней, и замер над землей. Цзян Чэн ступил на лезвие, крепче прижимая к своей груди бесценное, ледяное сокровище. Плевать на Вэй Ина, плевать на Лань Чжаня, плевать на всю Поднебесную с их правилами и интригами. Он рванул в небо, прочь из этого проклятого белого ада — туда, где солнце Юньмэна обязано было согреть его Нефрита. * * * Небо за пределами Облачных Глубин встретило его безжалостным, режущим ветром. На такой высоте поток воздуха превратился в твердое, ледяное стекло, которое с размаху полосовало Цзян Чэна по голым плечам и груди. Тонкая ткань исподнего мгновенно промокла от ледяной крошки и облепила тело, превращаясь во вторую кожу. Ног он уже не чувствовал — ступни словно приросли к лезвию Саньду, а пальцы левой руки, которой он намертво прижимал к себе Сичэня, свело судорогой так, что они превратились в стальные когти. Ему было плевать. Пусть он сам превратится в лед, пусть у него откажут легкие от этого свистящего, морозного ада. Всё его существование, весь его мир сейчас сузился до неподвижного, страшного веса на его груди. Лань Хуань не двигался. Он казался невероятно тяжелым — той самой мертвой, сокрушительной тяжестью, которую Цзян Чэн слишком хорошо помнил. Его голова безвольно билась о плечо Ваньиня при каждом резком маневре меча. Длинные темные волосы Нефрита перепутались, хлестали Цзян Чэна по лицу, а иней, покрывавший пушистые ресницы Сичэня, медленно таял от лихорадочного жара шеи Главы Цзян, стекая за воротник ледяными, ядовитыми каплями. В какой-то момент среди этого свистящего кошмара длинные пальцы Сичэня, безвольно свисавшие вниз, едва заметно, буквально на долю миллиметра дрогнули, словно пытаясь ухватиться за фиолетовый шелк. Но Цзян Чэн, ослепленный диким страхом, даже не посмотрел вниз. — Только не снова... Слышишь меня? Только не смей, проклятый ты праведник! — хрипел Цзян Чэн, срывая голос в ревущем потоке ветра. Из его рта вырывались густые клубы пара. Правой рукой он из последних сил удерживал равновесие меча, а левую ладонь, ломая ногти сквозь слои фиолетового шелка, вдавливал прямо в грудь Сичэня — туда, где под ребрами еле заметно изредка доносился слабый стук. Без остановки, с глухим рыком он гнал свою ци через ладонь, вбивая ее в чужие, промороженные каналы. Его собственное золотое ядро — то самое, за которое было заплачено столь страшной ценой, — сейчас бешено вращалось, отдавая энергию в таких объемах, что в груди Ваньиня разлилось жгучее, мучительное пламя. Меридианы горели от истощения, но он только сильнее стискивал зубы. Его духовная энергия уходила в Сичэня полноводной рекой, и чужие заблокированные меридианы не отталкивали её — они жадно, как иссушенная пустыня, впитывали лавовый жар чужой ци, и это вгоняло в еще большее отчаяние. Надежда то умирала, то воскресала и так до бесконечности. Потому что этот невыносимый, идеальный Лань Хуань стал первым человеком за тринадцать лет, который заставил его дышать. Который не испугался его яда, не сбежал от его криков, а просто прижал к стене и заставил признаться в любви. И потерять его сейчас, когда Цзян Чэн только-только позволил себе поверит… Нет, это было невозможно. Перед глазами, мешая смотреть вперед, вспыхивали кровавые, страшные образы. Разум, подкошенный паникой, швырял его в прошлое с жестокостью палача. В каждом бледном блике на лице Сичэня ему мерещилась мертвенная, синеватая бледность отца, лежащего на пристани. Остекленевший, затянутый кровавой пеленой взгляд сестры, заслонившей Вэй Ина. Огонь, пожирающий Юньмэнь. Вся жизнь Цзян Чэна была проклятой выставкой трупов тех, кого он любил, и сейчас этот животный, первобытный ужас сжал его горло удавкой. «Я проклят, — с диким отчаянием думал Цзян Чэн, пока Саньду на бешеной скорости рассекал облака, устремляясь на юг. — Я приношу только смерть. Все, кого я люблю, умирают. Сичэнь, пожалуйста… пожалуйста, сломай это проклятие. Не бросай меня в этой темноте. Я не выдержу еще раз. Я просто разобьюсь сам». Он уткнулся носом в ледяной висок Нефрита, глотая злые, обжигающие слезы, которые ветер тут же сдувал с его щек. — Я люблю тебя, слышишь? Люблю, чтоб тебя черти драли! — почти безумно шептал он, кусая собственные губы до крови, чтобы не потерять сознание от боли в истощенных меридианах. — Ты назвал меня мужем и теперь не можешь просто покинуть меня! Воздух вокруг начал постепенно меняться. Острый, сухой холод Гусу отступал перед влажной, тяжелой духотой Юньмэна. Внизу блеснули бескрайние, свинцовые в предгрозовом свете озера, покрытые лотосами. Но эта родная озерная теплота сейчас казалась Цзян Чэну издевкой — она была снаружи, а в его руках по-прежнему лежал кусок льда. Приземление во внутренних дворах Пристани Лотоса больше напоминало крушение. Саньду на излете сил с оглушительным лязгом врезался в каменные плиты, высекая снопы искр. Цзян Чэн не удержался на ногах — его онемевшие колени подогнулись, и он рухнул вперед, но успел сгруппироваться, принимая весь удар на свой левый бок и локоть, только бы не навредить и без того хрупкому Сичэню. Адепты, стоявшие на карауле, в ужасе отпрянули. Картина была жуткой, сюрреалистичной: их грозный, железный Саньду Шэншоу, всегда безупречно одетый и собранный, сейчас полуголый, в изорванной, мокрой исподней рубашке, с окровавленными губами и безумным взглядом, выползал из каменной пыли, судорожно прижимая к себе тело, укутанное в фиолетовые одежды их Ордена. — ВЫ ВСЕ! — крик Цзян Чэна сорвался, от которого, казалось, содрогнулись деревянные причалы. Он рывком поднялся, шатаясь, словно пьяный, но удерживая Сичэня мертвой хваткой. — ЖАРОВНИ В МОИ ПОКОИ! ВСЕ, ЧТО ЕСТЬ В ЭТОМ ЧЕРТОВОМ ОРДЕНЕ! КТО ВОЙДЕТ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ — КАЗНЮ НА МЕСТЕ! Он ворвался в жилые покои, выбивая тяжелые дубовые двери ногой, и бережно, с такой пугающей аккуратностью, словно Сичэнь был сделан из тончайшего фарфора, опустил его на постель. В спальню тут же суетливой стайкой влетели слуги, затаскивая тяжелые медные жаровни с раскаленными углями. Комната мгновенно начала наполняться густым, обжигающим жаром, но Цзян Чэн рявкнул на них так, что адепты побросали щипцы и вылетели за дверь. Он сам задвинул тяжелый засов, отсекая их от всего мира. Его колотило в крупной, неконтролируемой дрожи. Собственное тело, промерзшее до костей в небе, отзывалось тупой болью при каждом движении, но Цзян Чэн этого не замечал. Он бросился к кровати. Его трясущиеся, непослушные пальцы скользили по заледеневшим завязкам остатков одежд Сичэня. Узлы замерзли намертво. Тихо рыча от отчаяния, Цзян Чэн перестал пытаться их развязать — он просто вцепился в ткань и с треском разодрал промерзший шелк, сбрасывая слои на пол. Когда Сичэнь остался абсолютно без ничего, Цзян Чэн задохнулся. Горло сдавило так, словно на шее затянулась петля. На безупречной коже Первого Нефрита расползались пугающие, мертвенно-синие пятна обморожения. Он выглядел до ужаса хрупким, сломанным. Больше не было могущественного Главы Лань, не было недосягаемого Цзэу-цзюня с его вечной всепрощающей улыбкой. Был просто человек. Человек, которого замораживали, потому что отказался предать свои чувства. Цзян Чэн судорожно, срывая ногти, сбросил с себя остатки собственной мокрой одежды, оставаясь абсолютно обнаженным, и нырнул под гору тяжелых меховых одеял, затаскивая Сичэня за собой. Он обхватил его руками и ногами, сплетая их тела в единый клубок, буквально вжимаясь горячей грудью в ледяную грудь Сичэня. Голая кожа обожгла холодом, от которого у Цзян Чэна перехватило дыхание, но он лишь крепче стиснул объятия. Он тер его плечи, спину, пытался своим дыханием согреть ледяную шею. — Ты… ты же самый умный из них, — хрипло шептал Цзян Чэн, зарываясь лицом в мокрые, холодные волосы Нефрита. Жар от жаровен накалил воздух в комнате до состояния печи, по лицу Цзян Чэна градом катился пот, смешиваясь со злыми, неконтролируемыми слезами, которые он даже не пытался сдерживать. — Зачем ты пошел против них? — его голос ломался от рыданий, которые он давил в себе столько лет. — Зачем тебе я?! Я же яд, Хуань. Я колючая, злобная тварь, которую все в итоге бросают! Лучше бы… лучше бы ты меня никогда не любил! Он прижался дрожащими губами к ледяному виску Сичэня. Правая ладонь Цзян Чэна легла точно на сердце Нефрита. Золотое ядро Ваньиня, и без того истощенное до предела, запульсировало с такой жгучей, режущей болью, что перед глазами поплыли черные круги. Но он выскребал из себя остатки ци, по капле, по искре вгоняя их в холодное тело под собой. — Пожалуйста… Хуань. Пожалуйста. Посмотри на меня, — Цзян Чэн задыхался. — Я отдам тебе это чертово ядро, я отдам тебе свои глаза, свои руки, свою жизнь, только не оставляй меня! Я люблю тебя так, что мне дышать больно, а ты... Ответа не было. Грудь Сичэня не поднималась. Время потеряло смысл. Боль в меридианах Цзян Чэна стала абсолютной, невыносимой, словно по его венам тек расплавленный свинец. Он прижался ухом к бледной груди Сичэня, отчаянно пытаясь услышать хотя бы один, самый слабый удар сердца. Из-за собственного бешеного пульса, набатом гудящего в ушах он не слышал больше ничего. Пальцы Ваньиня, сжимавшие плечо Сичэня, окончательно ослабли и соскользнули. Израсходовав последнюю искру духовных сил, отдав себя до абсолютной, звенящей пустоты, Цзян Чэн почувствовал, как реальность стремительно рассыпается на куски. Тьма навалилась на него тяжелой, каменной плитой, лишая возможности бороться. — Не смей… умирать… — едва слышно выдохнул он в побелевшие, неподвижные губы Сичэня. Его глаза закрылись, тело обмякло прямо поверх согревающегося Нефрита. Последней мыслью, разорвавшей его сознание перед тем, как он провалился в глубокий, спасительный обморок, был парализующий, абсолютный ужас: он снова никого не смог спасти.