Кровь на белом нефрите

Тьма, в которую провалился Цзян Чэн, была вязкой, удушливой и пахла замерзающей кровью. Ему снова снился тот самый день. Горящая Пристань Лотоса, крики, скользкие от крови доски причала. Только на этот раз на его руках лежал Лань Сичэнь. Во сне Цзян Чэн отчаянно вливал в него свою духовную энергию, но его собственное золотое ядро вдруг покрылось трещинами, вспыхнуло гнилым светом и рассыпалось в пыль внутри его тела. В ту же секунду лицо Сичэня заострилось, покрылось синевой, а глаза остекленели. Он выскользнул из рук Цзян Чэна, с глухим всплеском уходя на дно свинцового озера. — Хуань!.. Этот сиплый, сорванный крик разорвал тишину спальни. Цзян Чэн резко, судорожно рванулся вверх, распахнув глаза, но не успел даже сделать вдох. Его перехватили. Сильные, горячие руки мгновенно обвили его поперек груди, вжимая в теплое тело. — Ваньинь! Я здесь. А-Чэн, я здесь. Голос Сичэня — хриплый, взволнованный, сорванный от долгого молчания — ударил по натянутым нервам Цзян Чэна. Первый Нефрит явно не спал или подорвался в ту же секунду. Он сидел на постели, намертво прижимая бьющегося в панике Ваньиня к своей груди. Его ладонь отчаянно, почти грубо зарылась в спутанные волосы Цзян Чэна, прижимая его голову к своему плечу, пока вторая рука крепко удерживала за талию. Сердце Сичэня колотилось о ребра, как сумасшедшее, и Цзян Чэн почувствовал этот стук своей собственной обнаженной кожей. Живой. Горячий. Живой. Внутри Цзян Чэна рухнула плотина. Тринадцать лет он держал свои чувства в стальном капкане. Но сейчас, вцепившись пальцами в плечи живого, дышащего Лань Хуаня, Саньду Шэншоу сломался окончательно. Из его груди вырвался страшный, полузадушенный звук — смесь истеричного смеха и надрывного всхлипа. Цзян Чэн обвил руками шею Сичэня, вжимаясь в него так сильно, словно хотел срастись с ним костями. Его затрясло в неконтролируемых рыданиях. Пальцы до побеления костяшек скользили по спине Нефрита, по его лопаткам, проверяя, убеждаясь, стирая остатки кошмара. — Живой… живой, проклятье, — захлебываясь собственным рваным дыханием, маниакально шептал Цзян Чэн ему в шею. — Живой, любовь моя, — судорожно выдохнул Сичэнь, сам утыкаясь носом в висок Цзян Чэна. Его голос дрожал. Он баюкал в своих руках самого страшного человека в Поднебесной так, словно тот был величайшей драгоценностью, пока безумный пульс Ваньиня не начал постепенно замедляться. Но как только первая, самая острая волна животного облегчения схлынула, на ее место закономерно пришел гнев. Как он мог так поступить! Цзян Чэн резко уперся ладонями в грудь Сичэня и с силой оттолкнулся. Густая, гневная краска залила его лицо и шею. — Ты… — Цзян Чэн задохнулся от возмущения, его глаза опасно сверкнули сквозь остатки слез. — Ты конченый, праведный придурок! Он ударил кулаком по матрасу рядом с бедром Сичэня. — Какого дьявола ты творишь?! Пять дней! Без ци! Ты позволил этим старым недоумкам заблокировать твое ядро и запереть тебя во льдах?! — голос Цзян Чэна сорвался на рык, от которого задрожало пламя в жаровнях. — Ты хоть понимаешь, что ты чуть не сдох, Лань Хуань?! Ради чего?! Ради того, чтобы доказать своему дяде, какой ты принципиальный?! Сичэнь больше не пытался его удержать силой. Он позволил Цзян Чэну отстраниться, но его взгляд остался прикован к его лицу, но в золотистых глазах не было и тени раскаяния. — Не ради дяди, Ваньинь, — тихо, но твердо ответил Сичэнь. — И не ради Старейшин. — А ради чего тогда?! — рявкнул Ваньинь. — Ради тебя, — Сичэнь протянул руку и поймал подрагивающие пальцы Цзян Чэна, крепко сжимая их в своей ладони. — Что ты несешь… — сглотнул Цзян Чэн, пытаясь вырвать руку, но хватка Нефрита была стальной. — Когда я уходил из твоих покоев в ту ночь, я видел твой взгляд, А-Чэн. Ты смотрел на меня и не верил ни единому слову. В твоих глазах читалось: «Он сейчас уйдет в свое чистое Гусу, опомнится и бросит меня». Ты ждал предательства. Ты готовился к нему. Цзян Чэн замер. Воздух в легких заледенел — непривычно, знаете ли, когда тебя так читают. — Если бы я просто прислал тебе письмо о том, что разругался с Советом, ты бы всегда ждал подвоха, — продолжал Сичэнь. — Мне нужен был поступок, который твоя израненная душа не смогла бы растолковать двояко. Я должен был показать тебе, что мой выбор окончательный. Что я скорее откажусь от клана, от ленты, от собственной ци и позволю заморозить себя заживо, чем отступлюсь от тебя. В груди Цзян Чэна заворочалась уродливое, чёрное отвращение к себе. Оно сдавила горло, мешая вдохнуть. «Из-за меня. Всё снова из-за меня. Из-за моей паранойи человек, который не сделал мне ничего дурного, чуть не превратился в ледяной труп». — Ты идиот... — Цзян Чэн зажмурился, обхватив себя за плечи свободной рукой. — Я же говорил тебе. Я проклят, Хуань. Я — яд. Мой характер — это отрава. Из-за меня все умирают. Если бы ты сдох в этой пещере только из-за моих сомнений, я бы… Его голос дрогнул. — Я бы просто выжег себе сердце, Лань Хуань. Зачем ты полез в это? Лучше бы ты вообще никогда меня не замечал. Сичэнь слушал его, не перебивая, а затем вдруг тяжело вздохнул. На его губах, к абсолютному шоку Цзян Чэна, снова заиграла мягкая, но совершенно непривычная для идеального Цзэу-цзюня лукавая улыбка. — Знаешь, Ваньинь... В любом случае я даже безмерно рад, что чуть не умер во льдах. Цзян Чэн распахнул глаза, уставившись на него так, словно у Сичэня выросла вторая голова. — Что?.. Ты совсем рассудок отморозил?! — выдохнул он. — Что за чушь ты несешь?! — Не чушь, — Сичэнь чуть подался вперед. Его горячая ладонь скользнула по обнаженному бедру Цзян Чэна, заставляя того судорожно выдохнуть и напрячься всем телом. — Если бы я не оказался на грани жизни и смерти, я бы никогда в жизни не узнал, как невыносимо сильно Глава Цзян меня любит. И как потрясающе искренне он умеет об этом кричать. Саньду Шэншоу просто онемел. Его красноречие испарилось в один миг. Его мозг на секунду замкнуло, а затем перед глазами яркой вспышкой пронеслись его собственные недавние, отчаянные крики: «Я отдам тебе свои глаза, свои руки, свою жизнь...» «Я люблю тебя так, что мне дышать больно...» Краска бросилась на грудь и плечи. — Т-ты... — заикаясь, выдавил Цзян Чэн, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Ты же был без сознания! Твои меридианы были заморожены! Ты не мог… — Я всё слышал, Ваньинь, — Сичэнь улыбнулся шире — открыто, тепло и невероятно лукаво, сокращая расстояние между их губами. — Каждое. Слово. — Это был бред! — выпалил Цзян Чэн, в панике отшатываясь назад, забыв, что бежать ему, собственно, некуда: Сичэнь всё еще держал его за руку, а позади была только спинка кровати. — Я обезумел! У меня было… у меня меридианы горели! Я нес бессвязную чушь из-за переутомления и жары! Сичэнь чуть склонил голову набок. Его волосы, влажные от пота, разметались по плечам, а на губах играла та самая мягкая, всепрощающая, совершенно невыносимая улыбка. — «Я отдам тебе это чертово ядро, я отдам тебе свои глаза, свои руки, свою жизнь…» — задумчиво, с безупречной интонацией процитировал Сичэнь. — Для бессвязной чуши это звучало удивительно поэтично, Ваньинь. Лицо Цзян Чэна вспыхнуло так ярко, что, казалось, могло осветить даже непроглядную темноту. — Заткнись, — прошипел он, отчаянно пытаясь вырвать свою ладонь. — Лань Хуань, клянусь предками, закрой рот, иначе я… — А еще: «Ты назвал меня мужем и теперь не можешь просто покинуть меня», — невозмутимо продолжил Первый Нефрит, чуть подаваясь вперед. Его глаза смеялись, но за этим смехом скрывалась бездонная нежность. — И мое самое любимое: «Я люблю тебя, чтоб тебя черти драли». Должен признаться, последняя фраза особенно тронула мое сердце. — Я убью тебя! — простонал Цзян Чэн, закрывая свободную половину лица рукой. Ему хотелось немедленно сгореть со стыда, провалиться сквозь пол Пристани Лотоса и уплыть куда-нибудь на дно Янцзы. Он, Глава Великого Ордена Юньмэн Цзян, Саньду Шэншоу, рыдал над этим бессовестным праведником и выл о любви, пока тот… просто лежал и всё слушал?! Сичэнь вдруг перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, а голос снизился до бархатистого, проникновенного шепота. Он отпустил руку Цзян Чэна, позволив тому отодвинуться. — Хорошо, — тихо сказал Лань Хуань. — Если это всё было лишь бредом от переутомления. Если ты действительно ничего этого не чувствуешь… тогда скажи мне это сейчас, А-Чэн. Цзян Чэн напрягся, убирая руку от пылающего лица. — Посмотри мне в глаза, — твердо попросил Сичэнь, — и скажи: «Лань Хуань, я тебя не люблю и ты мне не нужен». Скажи это, и я клянусь: я сейчас же встану, оденусь и навсегда исчезну из Пристани Лотоса. Я больше никогда не потревожу твой покой. В спальне повисла тяжелая, густая тишина, нарушаемая лишь треском углей в жаровнях. Цзян Чэн уставился на него. Он открыл было рот. Слова вертелись на языке — привычные, злые, спасительные слова, которыми он отталкивал от себя людей всю свою жизнь. Нужно было просто выплюнуть их, защитить себя, вернуть всё на круги своя. Но он посмотрел на Сичэня. На его обнаженные плечи, на которых всё еще угадывались бледные следы недавнего обморожения. Вспомнил мертвенный холод его кожи в пещере. И горло Цзян Чэна свело железным спазмом. Он попытался выдавить из себя хоть звук, но грудь сдавило так, словно ему выкачали весь воздух. Он не мог. Одно дело — язвить и отрицать, и совсем другое — солгать о том, что стало для него абсолютной истиной, особенно после того, как он чуть не потерял это навсегда. Ваньинь зло сверкнул глазами, сглотнул вставший в горле ком и, так ничего и не сказав, упрямо отвернулся в сторону, тяжело дыша. Губы Сичэня дрогнули. Его улыбка вернулась — но теперь в ней не было лукавства, только чистое, ослепительное торжество и любовь. — Так я и думал, — мягко выдохнул он. Прежде чем Цзян Чэн успел возмутиться, Сичэнь плавно, с пугающей грацией хищника, придвинулся вплотную. Его горячая грудь прижалась к боку Ваньиня. — Что ты… — начал Цзян Чэн, но слова застряли в горле. Сичэнь, со всей своей праведной, невинной элегантностью, скользнул ладонью по его обнаженной талии. Его пальцы, длинные и удивительно нежные, медленно, обжигающе-нежно прошлись по позвоночнику Ваньиня, вызывая табун мурашек. Сичэнь склонился так близко, что его дыхание опалило чувствительную кожу на шее Цзян Чэна. — Раз уж я остаюсь, — прошептал Первый Нефрит ему в самое ухо, легко, почти невесомо касаясь губами линии его челюсти, — я бы хотел отблагодарить Главу Цзян за то, что он поделился со мной своим теплом… Его рука опустилась ниже, очерчивая изгиб бедра. От этого медленного, интимного прикосновения, помноженного на абсолютную наготу их тел и недавний выброс адреналина, тело Цзян Чэна отреагировало мгновенно и предательски предсказуемо. Жар, стянувшийся внизу живота, ударил в голову, а его дыхание сорвалось с ровного ритма. Паника, на этот раз совершенно иного рода, накрыла Ваньиня с головой. Он был эмоционально выпотрошен, его меридианы были пусты, а сердце еще не до конца успокоилось после кошмара. Он просто не выдержит сейчас этой близости — он рассыплется на куски, растворится в Сичэне без остатка, потеряет жалкие остатки своего контроля. Цзян Чэн резко развернулся, уперся обеими руками в плечи Сичэня и с силой вмял его в подушки. — Спать! — рявкнул он, пугаясь собственного охрипшего голоса. Он рывком натянул на них обоих тяжелые меховые одеяла, укутывая Сичэня до самого подбородка, словно тот был гусеницей. — Ваньинь?.. — удивленно моргнул Сичэнь, оказавшись погребенным под горой шелка и меха. — Я сказал — спать! — Цзян Чэн навис над ним, красный от смущения, злости и нерастраченного возбуждения, тыча пальцем ему в нос. — Ты час назад был ледяным трупом! Твои меридианы пусты, как пересохший колодец! Если ты сейчас сдохнешь в моей постели от истощения сил, я лично подниму тебя Темным Путем, как лютого мертвеца, и убью еще раз! Закрой глаза и спи, праведник недоделанный! Сичэнь смотрел на него несколько секунд, а затем его грудь затряслась от беззвучного, но искреннего смеха. Он не стал сопротивляться. Правда заключалась в том, что он действительно был истощен до предела — его держал в сознании только страх за Цзян Чэна, но теперь, когда всё было хорошо, навалилась чудовищная усталость. Лань Хуань высвободил из-под одеяла одну руку, обхватил Ваньиня за талию и, не обращая внимания на его возмущенное шипение, потянул на себя, заставляя улечься рядом. — Как прикажет мой благородный супруг, — с улыбкой прошептал Сичэнь, закрывая глаза и зарываясь лицом в макушку Цзян Чэна. Ваньинь еще пару минут для приличия поворчал, пытаясь устроиться поудобнее, но в конце концов расслабился. Он прижался ухом к груди Лань Хуаня, слушая ровный, сильный стук его сердца. Тепло чужого тела, запах сандала и абсолютная уверенность в том, что теперь он не один, медленно, но верно погрузили Цзян Чэна в глубокий, спокойный сон впервые за много лет.