Кровь на белом нефрите

Утро обрушилось на Цзян Чэна душным, тяжелым жаром. Угли в медных жаровнях давно подернулись серым пеплом, но воздух в спальне все еще стоял плотный, насквозь пропитанный терпким запахом пота, сандала и лотосов. Ваньинь приоткрыл один глаз, жмурясь от яркого солнца, пробивающегося сквозь щели в резных ставнях, и тут же болезненно поморщился. Тело ломило так, словно по нему дважды прокатилась конница клана Вэнь. Меридианы, вычерпанные накануне до самого дна, глухо гудели тупой, ноющей пустотой. Но главной проблемой была не боль. Главной проблемой было то, что он был не один, абсолютно голый, и погребен под удушающей тяжестью меховых одеял и одного конкретного, невыносимо липучего Первого Нефрита. Сичэнь, казалось, все еще крепко спал. Он дышал ровно, уткнувшись носом куда-то между лопаток Ваньиня, согревая кожу. Одна его рука по-хозяйски, намертво обвивала Цзян Чэна поперек живота, прижимая его спиной к своей груди. И именно это тесное, безоговорочное слияние двух обнаженных мужских тел давало о себе знать самым банальным и раздражающим образом. Утренняя природа брала свое. Цзян Чэн сцепил зубы, отчетливо чувствуя тяжелую, пульсирующую твердость внизу живота — причем как свою собственную, так и чужую, бессовестно и откровенно упирающуюся ему прямо в поясницу. Ситуация была до нелепого обыденной. В любое другое нормальное утро ему было бы достаточно просто сбросить одеяло, дойти до уборной, слить напряжение, умыться ледяной водой и забыть об этом. Дурная кровь быстро отлила бы сама собой. Именно это Цзян Чэн и собирался сделать сейчас. Быстро, тихо, без лишних неловкостей и выяснений отношений. Учитывая, что они оба были едва живы после вчерашнего, ни о каких физических утехах не могло быть и речи. Стараясь не дышать, Ваньинь попытался осторожно, буквально по миллиметру, сдвинуть тяжелую руку Лань Хуаня со своего живота. Пальцы Сичэня мгновенно сомкнулись еще крепче, превращаясь в стальной капкан. Лань Хуань даже не открыл глаз, но его хватка стала такой жесткой, что Ваньинь глухо выдохнул. Сичэнь собственнически потянул его на себя, вжимая еще плотнее, так, что их бедра соприкоснулись, стирая вообще любое пространство для маневра и заставляя Цзян Чэна до боли остро почувствовать, насколько Первый Нефрит сейчас был горяч и… готов. Ваньинь замер, чувствуя, как предательская краска неумолимо заливает шею и уши. — Хуань. Пусти, — прохрипел он спросонья, пытаясь хотя бы немного отодвинуться. — Мне нужно встать. Отойди по-хорошему. Вместо ответа чужие губы нежно скользнули по его затылку. — Не нужно, — раздался хриплый, невероятно низкий шепот Сичэня прямо в его ухо, от которого дыхание Ваньиня замерло от странного удовольствия. — Лань Хуань, мать твою, пусти, — прошипел Цзян Чэн, чувствуя, как горит лицо. — Мне нужно отлить. И тебе, к слову, тоже! Убери руки! Он попытался дернуться в сторону края кровати, но Сичэнь даже не подумал ослабить хватку. Наоборот, он чуть приподнялся на локте, нависая над Ваньинем, и его рассыпавшиеся по плечам темные волосы образовали вокруг них подобие плотного шелкового шатра. — Зачем же уходить? — голос Первого Нефрита прозвучал возмутительно спокойно, но за этой хриплой, сонной мягкостью скрывалось нечто абсолютно бесстыдное. — Мне кажется, это прекрасный повод помочь друг другу. Цзян Чэн на секунду перестал дышать. Он уставился на Сичэня расширенными глазами, пытаясь осознать, что именно только что выдал этот образец добродетели и святостиэ — Ты… ты совсем страх потерял, праведник?! — Цзян Чэн взорвался, пытаясь хоть так излить ком эмоций в своей груди. — Ты вчера был похож на синий труп! Я в тебя половину своего ядра влил, чтобы ты дышать начал, а у тебя с утра пораньше вместо мозгов — сплошная похоть?! Слезь с меня немедленно! Он уперся ладонями в горячую грудь Сичэня, пытаясь спихнуть его с себя. Юньмэнский кот выпустил когти, искренне возмущенный тем, что его прагматичный план спасения достоинства летит в бездну. Но ланьская сила, даже измотанная и едва восстановившаяся, оставалась ланьской силой. Сичэнь не стал с ним бороться. Он просто использовал свой вес и превосходство в позиции. С тихим, низким смешком, от которого по коже Цзян Чэна снова пробежала дрожь, Лань Хуань плавно перенес центр тяжести, вдавливая Ваньиня спиной в матрас. Его колено мягко, но бескомпромиссно раздвинуло ноги Цзян Чэна, вжимаясь прямо туда, где пульсировало и требовало выхода тяжелое, болезненное напряжение. Ваньинь судорожно выдохнул, запрокинув голову. Пальцы, только что пытавшиеся оттолкнуть Сичэня, предательски сами собой сжались, впиваясь в его плечи. — Ты невыносим, А-Чэн, — тепло выдохнул Сичэнь ему прямо в губы. Его золотистые глаза приобрели цвет янтаря от голода и неудержимой нежности. — Столько шума из-за того, что мы оба хотим одного и того же. — Я хочу в уборную… — из упрямства простонал Цзян Чэн, хотя его голос уже предательски дрогнул и потерял всю свою жесткость. — Потерпишь, — отрезал Цзэу-цзюнь тоном, не терпящим никаких возражений, и это властное слово окончательно выбило почву из-под ног Саньду Шэншоу. Сичэнь больше не дал ему возможности спорить. Он накрыл его рот своим — глубоко, жадно, по-хозяйски сминая его губы. Ленивый, тягучий поцелуй человека, который знает, что его добыча никуда не денется. Язык Сичэня толкнулся внутрь, раскрывая сцепленные зубы, сплетая их дыхание вместе, сводя с ума п исследуя чужой рот. Цзян Чэн глухо зарычал в поцелуй, злясь на себя, на Сичэня, на свою слабость. Он попытался укусить его за нижнюю губу, чтобы хоть как-то отвоевать контроль, но Сичэнь лишь хрипло простонал от этого укуса, перехватывая запястья Ваньиня и прижимая их к подушке по обе стороны от его головы. Жар чужого тела, придавившего его к постели, запах сандала и откровенное, сводящее с ума трение их бедер друг о друга плавили разум Ваньиня, стирая все мысли о недовольстве. Упрямство растворилось, сменившись острой, пульсирующей потребностью. Цзян Чэн сдался. Он выгнулся навстречу Сичэню, отвечая на поцелуй с таким же диким, оголодавшим безумием. Поцелуй плавил последние остатки здравого смысла, выжигая воздух в и без того душной спальне. Сичэнь отпустил запястья Ваньиня, позволяя тому немедленно вцепиться в его плечи. Пальцы Цзян Чэна судорожно скользнули по спине Нефрита, нащупывая напряженные мышцы, всё еще хранящие легкую, едва заметную дрожь пережитого обморожения. Эта дрожь — живое напоминание о том, как близко они были к краю, — снесла Цзян Чэну крышу окончательно. Он больше не сопротивлялся. Он подался навстречу, прижимаясь всем телом, желая стереть, вытравить из памяти этот ледяной кошмар теплом живого Нефрита. Сичэнь разорвал поцелуй, резко выдохнув. Его грудь тяжело вздымалась, то и дело прикасаясь к телу Цзян Чэна, а зрачки расширились настолько, что радужка казалась почти черной. — Я бы хотел забрать тебя целиком прямо сейчас, А-Чэн, — хрипло прошептал Первый Нефрит, опускаясь губами к пульсирующей жилке на шее Ваньиня и оставляя там влажный, горячий след. — Но боюсь… сегодня у нас просто не хватит на это сил. — Так перестань болтать… и просто сделай уже хоть что-нибудь, придурок, — сквозь стиснутые зубы выдохнул Цзян Чэн, выгибаясь в пояснице, когда чужая ладонь скользнула по его животу вниз. Под тяжелыми меховыми одеялами было невыносимо жарко, их тела уже покрылись тонкой пленкой пота. Рука Сичэня — сильная, уверенная — безошибочно нашла эпицентр их общего напряжения. Длинные пальцы уверенно и плотно обхватили их обоих сразу, сжимая две горячие, пульсирующие плоти вместе. Цзян Чэн глухо вскрикнул, запрокинув голову и до боли впиваясь ногтями в плечи Сичэня. После долгого сдерживания любых мыслей в сторону Нефрита этот обжигающий, влажный жар сводил с ума. Сичэнь начал двигаться. Медленно, тягуче, задавая ритм, от которого у Ваньиня перед глазами поплыли цветные пятна. Лань Хуань не спешил — он смаковал каждое движение, каждое судорожное сокращение мышц Цзян Чэна под собой. Его ладонь скользила вверх и вниз с безжалостной, выверенной нежностью, растирая выделяющуюся влагу, заставляя трение становиться всё более гладким, скользким и невыносимо острым. — Хуань… — сорвалось с губ Цзян Чэна. Это было похоже на мольбу, и он ненавидел себя за эту слабость, но сейчас тело ему не принадлежало. Пустые меридианы ныли, но тело чувствовалось живым как никогда. Сичэнь утробно зарычал ему в шею, ускоряя темп. Его собственное дыхание давно сорвалось, праведный самоконтроль трещал по швам. Быть так близко, держать их обоих в одной руке, чувствовать, как Глава Цзян — грозный, недосягаемый Саньду Шэншоу — дрожит и плавится в его объятиях, было лучшим из всех возможных наркотиков. Лань Хуань перехватил плотнее, нажимая пальцами на самые чувствительные места, большим пальцем оглаживая влажные, налитые кровью головки. — Ты такой горячий… А-Чэн, — бессвязно шептал Сичэнь, покрывая лихорадочными поцелуями его ключицы и грудь, кусая кожу так, что наверняка останутся метки. — Мой… только мой. — Заткнись… проклятье, Хуань… быстрее! — Цзян Чэн задыхался, его бедра сами собой начали подаваться навстречу движениям чужой руки. Он потянулся свободной рукой вниз, поверх ладони Сичэня, накрывая ее своей, усиливая нажим, отчаянно ища разрядки в этой сводящей с ума тесноте. Их совместные, сбивчивые движения довели обоих до края за считанные мгновения. Напряжение скрутилось в тугую пружину внизу живота, вытесняя из головы всё: интриги, Старейшин, боль, Гусу. Осталось только это влажное трение, запах друг друга и сумасшедший стук двух сердец. Цзян Чэн сорвался первым. С долгим, хриплым стоном, который Сичэнь заглушил новым, жадным поцелуем, он выгнулся дугой, изливаясь горячими толчками на их сжатые руки и собственный живот. Сичэнь дернулся следом за ним буквально через мгновение: его бедра судорожно вжались в Цзян Чэна, пальцы до побеления костяшек сжали их дрожащую плоть, и с гортанным, почти звериным рыком Первый Нефрит кончил, пачкая их обоих липким семенем. Несколько долгих минут в комнате не было слышно ничего, кроме их хриплого, загнанного дыхания. Сичэнь, полностью обессилев, рухнул щекой на влажную от пота грудь Цзян Чэна, тяжело дыша и всё ещё слабо поглаживая его бедро свободной рукой. Ваньинь лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как колотится сердце Нефрита прямо над его собственным. Тело было тяжелым, расслабленным, а злость на утреннюю выходку испарилась без следа, оставив после себя лишь приятную, тягучую пустоту. Цзян Чэн сглотнул, приоткрыл один глаз, посмотрел на разметавшиеся по его ключицам чужие волосы и хрипло, но уже без всякой угрозы, выдохнул: — Я убью тебя, Хуань… Клянусь, однажды я тебя просто придушу. Сичэнь в ответ лишь тихо, довольно рассмеялся, сильнее утыкаясь носом в его плечо и мазнув губами по разгоряченной коже. Первым, как всегда, включился прагматизм Цзян Чэна. Тело ныло от отсутствия духовной энергии, а засохшее на животе семя стягивало кожу, вызывая раздражение. — Слезь с меня, туша праведная, — беззлобно, скорее по привычке проворчал Ваньинь, с трудом спихивая с себя тяжелого Нефрита. Сичэнь послушно перекатился на спину, и Цзян Чэн тут же заметил, как по обнаженной коже Лань Хуаня пробежала легкая дрожь — стоило им разомкнуть объятия, как остаточный холод в его теле дал о себе знать. Ваньинь мысленно выругался, тут же натянув тяжелое меховое одеяло на Сичэня до самого подбородка, укутывая его, как драгоценную, но крайне неразумную фарфоровую вазу. — Лежи и не смей высовываться, пока я не скажу, — припечатал Цзян Чэн тоном, не терпящим возражений. Он кое-как поднялся с постели, игнорируя дрожь в собственных коленях, накинул на плечи нижнюю рубашку, даже не трудясь завязать пояс, и подошел к умывальнику. Смочив мягкую ткань в тазу с теплой водой, Ваньинь вернулся к кровати. Он быстро и деловито обтер себя, а затем откинул край одеяла и принялся так же методично очищать кожу Сичэня. Лань Хуань следил за каждым его движением из-под полуопущенных пушистых ресниц. На его губах блуждала абсолютно расслабленная, сытая и счастливая улыбка. — Что ты скалишься? — фыркнул Цзян Чэн, отбрасывая влажную ткань в сторону. — Ты еще не выздоровел. Ваньинь решительно направился к массивным дверям своих покоев. Он чуть приоткрыл тяжелую створку, и в коридоре тут же послышался испуганный шорох — адепты Юньмэна не смели отходить далеко, помня вчерашнюю ярость своего Главы. — Эй! Кто там есть? — рявкнул Цзян Чэн в щель. — Живо тащите сюда суп из корня лотоса! Самый горячий, чтобы пар шел! И тот восстанавливающий отвар, который лекарь оставил! Одна нога здесь, другая там, или я вам всем ноги переломаю! Дверь с глухим стуком захлопнулась. Сичэнь на кровати издал тихий смешок, перешедший в слабый кашель. — Твои подчиненные тебя до смерти боятся, А-Чэн, — хрипло заметил он. — И правильно делают, — огрызнулся Ваньинь, возвращаясь к постели. — В отличие от некоторых безрассудных Глав Орденов, у которых чувство самосохранения атрофировалось вместе с правилами Гусу. Когда слуги, бледные и торопливые, передали через порог подносы с едой и отваром, Цзян Чэн лично принес всё это к кровати. Он бесцеремонно взбил подушки, заставляя Сичэня сесть повыше, и всучил ему в руки глубокую пиалу с обжигающе-горячим, густым супом, от которого по комнате поплыл умопомрачительный аромат пряностей и лотоса. — Ешь, — скомандовал Цзян Чэн, усаживаясь на край матраса. Пока Сичэнь, обхватив горячую пиалу обеими руками, послушно сделал первый глоток, Ваньинь перехватил его запястье. Тонкие, сильные пальцы юньмэнца уверенно легли на пульс Нефрита. Цзян Чэн нахмурился, посылая по каналам Сичэня тончайшую нить своей собственной, едва восстановившейся ци, проверяя меридианы на предмет затаившегося льда. Сичэнь не сопротивлялся этому бесцеремонному вторжению. Наоборот, он прикрыл глаза от удовольствия, чувствуя знакомую грозовую ци А-Чэна внутри себя. — Ледяной яд ушел, — после долгой паузы вынес вердикт Цзян Чэн, отпуская его руку. — Но меридианы пустые. Ядро истощено. Если ты в ближайшую неделю хоть раз возьмешь в руки Лебин или обнажишь меч, я лично сломаю тебе обе ноги, Лань Хуань. Понял меня? Сичэнь проглотил очередную порцию горячего бульона, чувствуя, как живительное тепло разливается по всему телу, и посмотрел на Цзян Чэна таким взглядом, от которого у любого другого подкосились бы колени. В этом взгляде было столько чистых, безграничных любви и счастья, что Ваньиню захотелось отвернуться. — С таким грозным и заботливым лекарем, — мягко произнес Сичэнь, — я готов болеть хоть каждый день, А-Чэн. Цзян Чэн вспыхнул, схватил ложку, зачерпнул кусок разваренного лотоса и чуть ли не силой сунул его Сичэню в рот. — Заткнись и жуй! — прорычал он, пряча за этой грубостью смущение. — И пей отвар. Тебе еще силы восстанавливать. Когда пустая пиала из-под супа перекочевала на прикроватный столик, атмосфера в спальне неуловимо изменилась. Липкая, уютная истома рассеялась, уступая место холодной, прагматичной реальности. Цзян Чэн больше не был просто встревоженным любовником — сейчас на краю постели сидел Саньду Шэншоу, Глава Великого Ордена Юньмэн Цзян. Его взгляд стал острым и цепким, а спина выпрямилась. — А теперь, когда ты больше не пытаешься героически сдохнуть, давай поговорим о том, какой политический кошмар ты устроил, — жестко произнес Ваньинь, скрестив руки на груди. Сичэнь чуть заметно вздохнул. Его мягкая улыбка не исчезла, но стала более сдержанной. Он откинулся на взбитые подушки, внимательно глядя на Цзян Чэна. — Я предполагал, что этот разговор состоится, — спокойно ответил Лань Хуань. — Но я не жалею ни об одном своем действии, А-Чэн. — Зато я жалею, что у тебя вместо мозгов оказались облака! — вспылил Цзян Чэн. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты — Глава Ордена Гусу Лань. Столп праведности, опора Поднебесной! И в момент тяжелейшего кризиса, когда Совет Кланов шатается, а твои Старейшины в панике, ты просто… закатываешь истерику, отдаешь жетон и уходишь морозить задницу в Ледяную пещеру! Ты бросил свой Орден на произвол судьбы! Сичэнь нахмурился, его золотистые глаза потемнели. — Я не закатывал истерику, Ваньинь. Я сделал выбор. Они поставили меня перед условием: предать свои чувства к тебе и сохранить лицо Ордена, либо… — Либо вести себя как безответственный сопляк! — перебил его Цзян Чэн, подаваясь вперед. — Думаешь, я не понимаю, ради чего ты это сделал? Думаешь, я не ценю этого?! — Его голос на секунду дрогнул, выдавая тщательно скрываемые эмоции, но он тут же взял себя в руки. — Но как Глава Ордена ты не имел права так поступать. Оставить клан без лидера — это слабость. А Гусу Лань сейчас не может позволить себе быть слабым. Сичэнь молчал. Он смотрел на Цзян Чэна с каким-то новым, глубоким восхищением. Ваньинь не пытался удержать его при себе, не играл в обиженного любовника — он искренне переживал за то, что важно для него, Хуаня. — И что ты предлагаешь, мой мудрый супруг? — тихо спросил Лань Хуань, специально выделив последнее слово, отчего Цзян Чэн недовольно дернул щекой, хотя уши его снова предательски порозовели. — Я предлагаю тебе вернуться, — отрезал Цзян Чэн. — Как только твое ядро восстановится, ты полетишь в Облачные Глубины. Если ты останешься здесь, эти старые окаменелости из Совета объявят на всю Поднебесную, что Саньду Шэншоу околдовал их драгоценного Цзэу-цзюня темной магией, и объявят Юньмэну войну. Мне, конечно, плевать, я с удовольствием спущу их всех с лестницы, но нам сейчас не нужна бойня. Сичэнь медленно протянул руку и накрыл напряженные пальцы Цзян Чэна своими. — Я не вернусь туда, чтобы стоять перед ними на коленях, А-Чэн. Я больше не позволю им диктовать, как мне жить и кого любить. Если я вернусь… правила изменятся. В голосе Лань Хуаня прорезалась та самая пугающая, ледяная сталь, которую не так уж много людей слышали из его уст. Цзян Чэн хищно, удовлетворенно усмехнулся. Именно этого он и добивался. — Вот именно, Лань Хуань. Ты вернешься не как побитый пес на суд, — Цзян Чэн перевернул ладонь, крепко сжимая пальцы Сичэня в ответ. — Ты вернешься как Глава, который диктует свои условия. И если кто-то из этих стариков посмеет открыть рот… что ж, Цзыдянь давно не гулял по Облачным Глубинам. Мы выбьем из них эту спесь. Вместе. Сичэнь смотрел на него горящими глазами. Этот колючий, яростный человек, готовый пойти войной на самый праведный Орден Поднебесной ради того, чтобы защитить его статус и его честь… Как он мог когда-то сомневаться в нем? — Вместе, — эхом отозвался Сичэнь, поднося руку Ваньиня к губам и оставляя на костяшках долгий, почти благоговейный поцелуй. Цзян Чэн фыркнул, отводя взгляд к потолку, словно там было написано что-то невероятно интересное, и вдруг нахмурился, вспомнив еще одну деталь их невероятного побега из пещеры. — Слушай… — Ваньинь задумчиво потер подбородок свободной рукой. — А ведь мы ушли довольно… эффектно. — Я бы сказал, разрушительно, — поправил Сичэнь с легкой улыбкой. — Да плевать. Я о другом, — Цзян Чэн посмотрел на него с внезапно проснувшимся злорадством, смешанным с каплей беспокойства. — Твой придурошный брат и мой невыносимый шисюн остались там. В окружении взбешенного Лань Цижэня и Совета. Вэй Усянь там тьму пускал прямо им в лица, а Лань Ванцзи обнажил Бичэнь против собственных Старейшин… Цзян Чэн замолчал на секунду, вспоминая эту картину, и на его лице медленно расцвела совершенно бандитская, плотоядная ухмылка. — Спорим, этот идиот довел твоего дядю до искажения ци еще до того, как мы пересекли границу Гусу? — фыркнул он. Но Сичэнь почему-то не разделил его веселья. Улыбка сошла с лица Первого Нефрита, между его бровей залегла глубокая, тревожная складка. Лань Хуань устало потер переносицу, и в этот момент он снова стал похож на Главу Ордена, на плечи которого давит тяжесть всего мира. — Ванцзи... — тихо произнес Сичэнь. — Он ведь только недавно восстановил свое положение после всего. Дядя и Совет и так терпели присутствие молодого господина Вэя в Облачных Глубинах только из уважения к чувствам Ванцзи. Но то, что произошло в Ледяной пещере... Ванцзи поднял меч на собственных Старейшин. Чтобы защитить нас. Цзян Чэн перестал ухмыляться. Он слишком хорошо знал, как в Гусу Лань наказывают за неповиновение старшим. Тридцать три удара дисциплинарным кнутом, которые изуродовали спину Лань Ванцзи, до сих пор стояли у всех перед глазами. — Они не посмеют его тронуть, — хмуро отрезал Ваньинь. — Вэй Усянь разнесет Облачные Глубины по кирпичику, если хоть один из этих стариков косо посмотрит на его драгоценного Ханьгуан-цзюня. Он там всю свою темную армию поднимет. — Я знаю, — вздохнул Сичэнь. — И именно этого я боюсь. Если Ванцзи попытаются наказать, начнется кровопролитие. Молодой господин Вэй не остановится ни перед чем, а дядя скорее умрет, чем уступит Тьме. Я оставил их в эпицентре взрыва, А-Чэн. Я бросил своего младшего брата расхлебывать последствия моего бунта. Сичэнь дернулся, инстинктивно пытаясь откинуть одеяло и встать, словно собирался прямо сейчас, с пустыми меридианами, рвануть обратно в Гусу. Но Цзян Чэн жестко уперся ладонью ему в грудь, вминая обратно в подушки. — Сидеть! — рявкнул он с такой силой, что в голосе прорезался треск Цзыдяня. — Куда ты собрался в таком виде, герой недоделанный?! Упасть с меча на полпути и разбиться насмерть? — А-Чэн, они… — Они справятся! — перебил его Ваньинь, чеканя каждое слово. — Твой брат — не хрустальная ваза, а Вэй Усянь — самая изворотливая тварь в Поднебесной. Они продержатся. А вот ты сейчас — бесполезный кусок мяса. Цзян Чэн наклонился ближе. Его лицо оказалось в нескольких цунях от лица Сичэня. Его глаза горели упрямым, яростным огнем. — Слушай меня внимательно, Лань Хуань. Ты будешь жрать этот суп, пить отвары и спать, пока твое ядро не заработает как проклятая кузница. Даю тебе на это три дня. А потом... потом мы вместе полетим в Облачные Глубины. И если твои старые окаменелости успеют хоть волос уронить с головы Ванцзи или, не дай боги, моего идиота-шисюна... клянусь, я лично сожгу Стену Послушания. До основания. Сичэнь замер. Взгляд Ваньиня был настолько свирепым и одновременно настолько полным безоговорочной поддержки, что у Лань Хуаня перехватило дыхание. Цзян Чэн не просто принимал его. Он был готов защищать всю его сумасшедшую семью, включая ненавистного Вэй Усяня, только потому, что это было важно для Сичэня. Сердце Первого Нефрита гулко ударилось о ребра. Он медленно поднял руку, зарываясь пальцами в растрепанные волосы Ваньиня, и притянул его к себе, касаясь своим лбом его лба. — Я понял тебя, мой Глава Цзян, — выдохнул Сичэнь, и в его голосе снова зазвучала спокойная, уверенная сталь человека, которому есть ради чего сражаться. — Три дня. А потом мы покажем Совету Гусу Лань, что бывает, когда они пытаются диктовать свои правила двум Великим Орденам. Цзян Чэн довольно хмыкнул, не пытаясь отстраниться от ласки. — Вот и договорились, — проворчал он, хотя губы предательски дрогнули в полуулыбке. — А теперь ешь свой суп, праведник. Нам еще предстоит планировать переворот.