Кровь на белом нефрите

Вечер опустился на Пристань Лотоса мягким, прохладным покрывалом, принося с собой долгожданную тишину. После сумасшедшего дня, наполненного криками, грязью и разбитыми носами, эта тишина казалась почти оглушающей. В спальне Главы Ордена пахло сандалом, лотосами и резким, травяным ароматом целебной мази. Цзян Чэн сидел на краю широкой кровати, одетый лишь в тонкие нижние штаны. Его волосы, еще влажные после купальни, темным водопадом рассыпались по плечам. Он тихо зашипел сквозь зубы, когда прохладные пальцы Сичэня, покрытые мазью, коснулись наливающейся синевой скулы. Лань Хуань сидел перед ним на низкой скамеечке. В этот момент от сурового, непреклонного Цзэу-цзюня, который утром метал молнии, не осталось и следа. Сейчас он выглядел как провинившийся, но абсолютно счастливый пес, которого наконец-то пустили в дом. Его золотистые глаза светились такой щенячьей, безграничной преданностью и обожанием, что Цзян Чэну становилось почти неловко. Сичэнь действовал предельно осторожно. Он мягко втирал мазь в разбитую губу Ваньиня, затем бережно перехватил его правую руку — ту самую, которой Саньду Шэншоу выбивал дурь из Старейшины Илин, — и начал обрабатывать сбитые в кровь костяшки. Закончив, Лань Хуань не выпустил его руку. Вместо этого он медленно поднес ее к своим губам и оставил долгий, трепетный поцелуй прямо на синяках. — Хватит меня вылизывать, — привычно проворчал Цзян Чэн, пытаясь отвести взгляд. — Я не фарфоровый, не рассыплюсь. Тебе самому нужно отдыхать, твои меридианы еще не до конца пришли в норму. Но Сичэнь лишь покачал головой, не отрывая от него сияющего взгляда. — А-Чэн, — голос Первого Нефрита был тихим, вибрирующим от сдерживаемых эмоций. Он чуть сжал чужую ладонь в своих руках. — Я все еще не могу в это поверить. — В то, что я умею бить морды без помощи ци? — фыркнул Ваньинь. — Мог бы и привыкнуть. — В то, что ты заступился за них, — мягко поправил Сичэнь. — За Ванцзи и молодого господина Вэя. После всего, что случилось... после такого оскорбления. Ты спас их от наказания Совета. И остановил меня. Почему? Цзян Чэн поморщился, словно у него вдруг заболел зуб. Он ненавидел эти разговоры о чувствах. Ему было гораздо проще орать и размахивать Цзыдянем, чем объяснять собственные благородные порывы. — Я же сказал, — буркнул он, отводя глаза к окну. — Мне не нужен был скандал на всю Поднебесную. Ваши старые пни и так ищут повод… — Ваньинь. Посмотри на меня. В этом тихом приказе было столько мягкой силы, что Цзян Чэн невольно подчинился. Сичэнь смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плескалась болезненная нежность, от которой невольно сжималось сердце. — Если бы я их выпорол, — тихо продолжил Лань Хуань, — Ванцзи бы подчинился. Он бы принял наказание молча. Но Вэй Усянь бы этого не простил. Между мной и моим братом легла бы тень. Ты понял это. И ты... ты защитил мою семью от меня самого. У Цзян Чэна помимо воли напряглись челюсти. — Я просто не хотел, чтобы тебе пришлось выбирать, — наконец выдавил он, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Я не хотел, чтобы ты разрывался между правилами своего проклятого Ордена, своим идеальным младшим братом и... и мной. Доволен? Лань Сичэнь замер. Его дыхание на секунду сбилось. Он посмотрел на Цзян Чэна так, словно увидел его впервые, а затем в его глазах мелькнула тень испуга. Он подался вперед, прижимаясь лбом к коленям Цзян Чэна, его пальцы судорожно сжали чужие запястья. — А-Чэн... — выдохнул Сичэнь глухо. — Неужели... неужели ты боялся, что если дело дойдет до Суда и открытого конфликта, я не выберу тебя? Эта фраза стала последней каплей для гордости Саньду Шэншоу. Цзян Чэн вспыхнул. Краска залила его шею, уши и щеки. Он резко вырвал свои руки из хватки Сичэня, но лишь для того, чтобы намертво вцепиться в воротник его белоснежных нижних одеяний. С неожиданной силой он дернул Первого Нефрита на себя, заставляя того подняться со скамеечки и нависнуть над ним. Их лица оказались в нескольких цунях друг от друга. Цзян Чэн дышал тяжело, его глаза метали яростные искры. — Ты совсем идиот, праведник?! — прошипел Ваньинь прямо в приоткрытые от неожиданности губы Сичэня. — Какого черта я должен был этого бояться?! Я остановил тебя именно потому, что ни секунды в этом не сомневался! Сичэнь широко распахнул глаза. — Ты бы выбрал меня, — процедил Цзян Чэн, сжимая шелк его одеяний так, что побелели костяшки. — Я знаю тебя, Лань Хуань. Ты бы пошел против Ванцзи, против дяди, против всех этих правил, лишь бы отстоять мою честь. Ты бы разорвал отношения с единственным родным братом ради меня. Цзян Чэн судорожно сглотнул, его голос вдруг дрогнул, потеряв всю агрессию. — И именно поэтому я заткнул тебе рот. Я сам потерял свою семью. Я знаю, каково это — жить на руинах. Я не позволю тебе разрушить твою жизнь и отношения с Ванцзи из-за кучки идиотов и дурацкого поклона в Храме. Понял меня? В комнате повисла звенящая тишина. Лань Сичэня буквально снесло этим признанием. Осознание того, что Цзян Чэн не просто безоговорочно верит в его любовь, но и готов переступить через собственную уязвленную гордость, лишь бы защитить его, Сичэня, связи с семьей... Это было слишком. Это было больше, чем кто-либо когда-либо делал для него. Строгий, величественный Цзэу-цзюнь окончательно расплавился. Он издал какой-то нечленораздельный, сдавленный звук, средний между всхлипом и смешком, и просто рухнул на Цзян Чэна. Сичэнь повалил его спиной на матрас, сминая под собой, зарываясь лицом в изгиб его шеи. — Придурок тяжелый... слезь, — попытался по привычке возмутиться Цзян Чэн, но его руки уже сами собой обвили широкие плечи Нефрита. — Мой... — горячо зашептал Сичэнь, покрывая лихорадочными, влажными поцелуями шею Ваньиня, его ключицы, нежную кожу под челюстью. — Какой же ты... А-Чэн, боги, я не заслуживаю тебя. Сичэнь вел себя так, словно хотелфизически раствориться в нем. Он прижимался всем телом, целовал каждую царапину на его лице, его руки блуждали по горячей коже юньмэнца с такой отчаянной, благоговейной нежностью, что у Цзян Чэна по спине побежали мурашки. — Заткнись, — выдохнул Ваньинь, чувствуя, как у него самого невыносимо щиплет в глазах от этого чистого, концентрированного обожания. Он зарылся пальцами в густые волосы Сичэня на затылке, слегка оттягивая их, чтобы заставить того посмотреть ему в глаза. — Заслуживаешь. А теперь перестань пускать слюни мне на шею и поцелуй меня нормально, пока я не передумал быть добрым. Сичэню не нужно было повторять дважды. Его губы накрыли губы Цзян Чэна — жадно, глубоко, но так трепетно, что весь остальной мир за стенами Пристани Лотоса просто перестал существовать. Утро в Пристани Лотоса, последовавшее за грандиозными разборками, обещало быть на удивление мирным. На залитой солнцем веранде царила поистине сюрреалистичная картина. Вэй Усянь и Цзян Чэн, облепив лица холодными компрессами, сидели друг напротив друга и вяло переругивались из-за того, кто кому сильнее разбил нос. Лань Чжань невозмутимо, с грацией бессмертного небожителя, заваривал утренний чай, а Сичэнь, с легкой, почти блаженной улыбкой наблюдавшим за этой домашней идиллией, методично чистил мандарины для Ваньиня. Всё закончилось в тот момент, когда над озером раздался свист меча, и на деревянный настил, едва не снеся резное ограждение, рухнул запыхавшийся адепт Гусу Лань. Посланник был бледен, покрыт дорожной пылью и тяжело хватал ртом воздух. — Ханьгуан-цзюнь! Цзэу-цзюнь! — он рухнул на колени, протягивая белый свиток с тяжелой официальной печатью Совета Старейшин. — Срочное послание! Вэй Усянь нахмурился, вмиг забыв про лед на ушибленной скуле, и первым выхватил свиток. По мере того как он читал, его глаза, обычно искрящиеся насмешкой, темнели, приобретая опасный, багровый оттенок. — О, это просто шедевр гусуланьской литературы, — процедил Вэй Ин, с отвращением передавая свиток мужу. — Если вкратце: Совет Старейшин постановил, что Глава Ордена Лань Сичэнь «околдован темными чарами и находится в состоянии помрачения рассудка». В связи с его «позорным побегом», они официально лишают его титула, закрывают доступ к ресурсам клана и требуют, чтобы Лань Ванцзи немедленно вернулся и принял бразды правления, как единственный оставшийся законный наследник. Воздух на веранде мгновенно остыл. Лань Ванцзи пробежал глазами по строкам. Его лицо оставалось каменным, но от его изящных пальцев по пергаменту поползла ледяная изморозь. Вэй Усянь инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая, что сейчас Цзян Чэн взорвется. Он уже приготовился к оглушительному треску Цзыдяня, перевернутым столам и потоку отборной юньмэнской брани о том, что он сделает с этими старыми маразматиками. Но взрыва не последовало. Вместо этого Цзян Чэн абсолютно спокойно отложил холодный компресс на столик. Он не тянулся к кнуту. Его лицо оставалось расслабленным. Ваньинь медленно, со значением перевел взгляд на Лань Сичэня. Сичэнь ответил ему таким же долгим взглядом. И вдруг на губах Первого Нефрита, всегда такого мягкого и правильного, медленно расцвела легкая, но ледяная улыбка. — Ну что ж, — задумчиво протянул Цзян Чэн, подцепляя дольку очищенного мандарина. — Они даже сэкономили нам время на поиски официального повода для визита. Как раз вовремя. Письмо пришло даже быстрее, чем я рассчитывал. — Действительно, — так же спокойно кивнул Сичэнь, изящно вытирая пальцы от мандаринового сока белоснежным платком. — Очень любезно с их стороны. Теперь нам не придется ломать голову над тем, как эффектнее собрать полный Совет в одном зале. На веранде повисла мертвая тишина, прерываемая лишь плеском воды под сваями причала. Лань Чжань замер с заварочным чайником в руке. Из носика на стол капнула горячая капля, но Второй Нефрит даже не моргнул, глядя на брата так, словно его подменили демоны. Вэй Усянь переводил ошарашенный взгляд с Цзян Чэна на Сичэня и обратно. Его мозг, привыкший генерировать безумные планы со скоростью света, просто отказался обрабатывать эту картину. — Да ну... — потрясенно выдохнул Старейшина Илин. — Вы что... вы ждали этого? Какого демона тут происходит?! Что вы двое успели задумать, пока мы с Лань Чжанем за вас тряслись? Цзян Чэн плотоядно усмехнулся, отправляя дольку в рот. — Мы планировали политику, Вэй Усянь. То, в чем ты никогда ничего не смыслил. Лань Сичэнь грациозно поднялся из-за столика. На нем всё еще были простые, почти домашние одежды, но осанка уже изменилась. Сейчас перед ними снова стоял Глава Ордена Лань. — Прошу меня извинить. Дайте мне пятнадцать минут, — ровно произнес Цзэу-цзюнь, направляясь к покоям. — Полагаю, для свержения собственного Совета Старейшин мне понадобится парадное облачение. Проводив его взглядом, Вэй Усянь нервно сглотнул и повернулся к Лань Чжаню. — Лань Чжань... мне кажется, твой брат пугает меня. Что этот юньмэнский дикий кот с ним сделал? — Сделал его невыразимо прекрасным, — довольно ответил Цзян Чэн вместо Ванцзи, поднимаясь следом. — Допивайте свой чай. Через полчаса мы вылетаем в Гусу. Пора показать старикам, что бывает, когда они пытаются диктовать условия двум Великим Орденам. * * * Штурм Облачных Глубин не нуждался в выбивании ворот. Когда эта четверка — два Нефрита Гусу и два самых опасных человека Юньмэна — ступила на горную тропу, обычные стражи и младшие адепты просто замирали на месте, а затем послушно опускались на колени. Их буквально прижимало к земле их совокупной, удушающей аурой. Впереди всех шел Лань Сичэнь. Он облачился в свои самые строгие, торжественные одежды Главы Ордена: белоснежный многослойный шелк, расшитый плывущими облаками, серебряные гуани в безупречно уложенных волосах, Шоюэ на поясе. Он выглядел как божество войны, сошедшее с небес, чтобы вершить безжалостный суд. Единственным, чего не хватало в этом идеальном образе, была лобная лента — она всё еще скрывалась в его широком рукаве, оставляя лоб открытым, что делало его вид пугающе резким. Они подошли к Залу Высших Советов как раз в тот момент, когда Лань Цижэнь, стоя на возвышении, вещал перед затихшими Старейшинами о «необходимости сохранить чистоту и незапятнанную честь Ордена». Договорить ему не дали. Удар ноги Цзян Чэна распахнул массивные резные двери с такой силой, что они с оглушительным грохотом ударились о каменные стены, едва не сорвавшись с петель. — Сохранить чистоту?! — голос Саньду Шэншоу раскатился по залу, заставив половину Старейшин испуганно вздрогнуть и инстинктивно схватиться за рукояти мечей. — Вы там совсем на своей траве ополоумели в этих горах?! Цзян Чэн вошел внутрь первым, источая такую осязаемую ярость, что казалось, воздух вокруг него плавится физически. Цзыдянь на его пальце бешено искрил фиолетовыми разрядами. Лань Цижэнь мгновенно побледнел от возмущения, его бородка затряслась: — Цзян Ваньинь! Вы ворвались на закрытый Совет великого клана… — Ханьгуан-цзюнь! — вдруг выкрикнул один из старших заклинателей, заметив вошедшего следом младшего брата Главы. — Немедленно арестуйте этих нарушителей! Они оскверняют Облачные Глубины своим присутствием! Лань Ванцзи послушно сделал шаг вперед. Старейшины уже выдохнули с облегчением, но Второй Нефрит прошел мимо них с абсолютно непроницаемым, ледяным лицом. Он проигнорировал приказ, обошел Цзян Чэна и встал ровно за правым плечом своего старшего брата. Его бледные пальцы демонстративно и жестко легли на рукоять Бичэня, давая понять: любой, кто сделает движение в сторону Сичэня, будет немедленно уничтожен. В зале раздался слаженный, шокированный вдох. Вэй Усянь, небрежно крутя в пальцах Чэньцин, выступил чуть вперед и ослепительно, обманчиво ласково улыбнулся Лань Цижэню: — Ой, да ладно вам, дядя Лань, чего вы сразу кричите? Мы тут просто мимо пролетали, смотрим — вы Главу Ордена где-то потеряли, в сумасшедшие его записали. Вот, решили вернуть в целости и сохранности. Не благодарите! — Вэй Ин! Заткнись! — рявкнул Цзян Чэн, хотя его гнев был направлен вовсе не на шисюна. Он сделал еще несколько тяжелых шагов, останавливаясь в самом центре зала, прямо перед возвышением. — Я ворвался туда, куда мне плевать! Вы, старые маразматики, всерьез обсуждаете изгнание и лишение титула своего Главы из-за того, что он решил породниться с Орденом Юньмэн Цзян?! Вы считаете меня, Главу Великого Ордена, сильнейшего заклинателя Юньмэна, таким позором, что готовы вышвырнуть за это человека, который вытащил ваш клан из пепла после войны?! Да вы хоть понимаете, что я сейчас стою здесь и сдерживаюсь, чтобы не превратить это священное место в филиал ада только потому, что Сичэнь любит эти гребаные камни?! — И если уж говорить о камнях, — подхватил Вэй Усянь, и в его голосе явственно проступили опасные нотки Старейшины Илин. — Имейте в виду: если Сичэнь-гэ уходит, то Ханьгуан-цзюнь уходит вместе с ним. Ну а я, как вы понимаете, тоже переезжаю вслед за мужем. И кто у вас останется? Вы, дядя Лань? При всем уважении, без союза с Юньмэном и Ланьлином — а Цзинь Лин разорвет с вами все торговые и военные договоры в ту же секунду, как узнает об оскорблении дяди — вы станете просто кучкой беспомощных стариков в красивых халатах. Вас сожрут соседние кланы за первую же неделю. Старейшины возмущенно загомонили, переглядываясь в панике. Слова Вэй Усяня били по самому больному — по политической реальности. Один из стариков, трясясь от гнева и уязвленного самолюбия, указал пальцем на молчащего до этого Лань Хуаня: — Сичэнь... ты позволишь этим чужакам так разговаривать в Зале Советов? Ты позволишь им топтать наши законы и угрожать нам?! Если в тебе осталась хоть капля гордости Первого Нефрита, ты откажешься от этого безумия, признаешь свою ошибку и примешь покаяние! В зале повисла звенящая, удушливая тишина. Лань Сичэнь медленно перевел взгляд на тяжело дышащего Цзян Чэна, который был готов буквально развязать войну ради его чести. Посмотрел на младшего брата, чей меч едва заметно подергивался в ножнах от сдерживаемой ци. И в этот момент температура в огромном зале резко упала до абсолютного нуля. Чистая, кристальная, режущая плоть ледяная ци Главы Ордена Гусу Лань. Сичэнь не сделал ни одного резкого движения. Он просто выпрямился, расправив широкие плечи, и все присутствующие внезапно, с отчетливым ужасом вспомнили, почему он стоит первым в списке самых выдающихся заклинателей своего поколения. — Чужакам? — голос Сичэня был тихим, но он странным эхом отражался от стен, заставляя дрожать тяжелые витражные стекла. Он сделал один медленный, царственный шаг к возвышению, и Старейшины инстинктивно отшатнулись назад. — Вы взываете к моей гордости Первого Нефрита? — Сичэнь посмотрел прямо в глаза Лань Цижэню. В его медовых глазах сейчас не было ни капли привычного тепла или мягкости — только беспощадная, голая сталь. — А где была ваша гордость, когда Облачные Глубины горели? Лань Цижэнь ахнул, хватаясь за сердце, но Сичэнь не позволил никому вставить ни слова. — Вы сидите здесь, окруженные стенами, которые были заново возведены после Аннигиляции Солнца моим трудом. Вы диктуете мне правила, которые были сожжены Вэнь Сюем и которые я лично вынес на своей спине, прячась как бродячая собака, чтобы наш Орден вообще не исчез с лица земли! Он медленно запустил руку в широкий рукав и достал оттуда белоснежную лобную ленту. Его длинные, изящные пальцы уверенно сжимали шелк. — Я убивал на войне, пока вы прятались в пещерах. Я заключал союзы, вытаскивая клан из руин. Я склонял голову и улыбался тем, кого презирал всем сердцем, только ради того, чтобы вы могли сегодня сидеть на этих мягких шелковых подушках и рассуждать о моей «чистоте»! Сичэнь поднял ленту. Медленно, с абсолютным достоинством истинного, непререкаемого правителя, он повязал ее обратно на свой лоб, затягивая идеальный узел на затылке. Лицо его в этот момент было настолько прекрасным и одновременно ужасающим в своей первозданной силе, что несколько младших старейшин невольно опустили глаза, не выдержав его взгляда. — Вы не имеете права лишать меня титула, — отрезал Цзэу-цзюнь, и каждое его слово било по залу, как удар ритуального молота. — Потому что я и есть этот Орден. Без меня вас нет. И если я говорю, что Глава Великого Ордена Юньмэн Цзян — мой суженный, значит, вы все, до единого, сейчас склоните перед ним головы и отныне будете звать его вторым хозяином Облачных Глубин. Он обвел притихший, раздавленный Совет тяжелым, пренебрежительным взглядом. — Либо так, либо я прямо сейчас лично пойду к Стене Послушания и перепишу все четыре тысячи правил. И первым, главным правилом нашего клана отныне будет: «Не смейте перечить тому, кто сохранил вам жизнь». Сичэнь повернулся к Цзян Чэну. На долю секунды в его глазах мелькнула нежность, но осанка оставалась по-королевски властной. Он протянул ему раскрытую ладонь. Цзян Чэн смотрел на своего Нефрита, чувствуя как пересыхает в горле. Его зрачки были расширены до предела. Тот уязвимый, ласковый Сичэнь, который еще ночью утыкался ему в шею в спальне Пристани Лотоса, и этот безжалостный, ледяной Глава, только что в одиночку раздавивший весь свой Совет, слились в его восприятии воедино. «Вот это да, — пронеслось в голове Саньду Шэншоу, пока его чувства полностью захватывали гордость и восхищение. — Он мой. Этот монстр в белом — мой». Цзян Чэн не раздумывая ни секунды сделал шаг вперед, вкладывая свою ладонь в руку Сичэня и вставая с ним плечом к плечу перед лицом притихшего клана Лань. — Глава Цзян, вы оказались абсолютно правы, — голос Сичэня снова стал безупречно вежливым, но от этой вежливости веяло могильным холодом. — Здесь давно пора было навести порядок. Дядя. Господа Старейшины. Жду от вас официальных письменных извинений моему жениху до заката. Ванцзи, Вэй Усянь — благодарю за сопровождение на этот крайне... утомительный Совет. И развернувшись, Глава Ордена Лань повел своего возлюбленного к выходу, оставив позади себя поверженный и абсолютно деморализованный Совет Старейшин. Тяжелые резные двери Зала Высших Советов со стуком захлопнулись за их спинами, отсекая застывшее в гробовом молчании собрание. Двери Ханьши захлопнулись, отсекая прохладный горный ветер и оставляя их в абсолютном уединении. Здесь, среди привычного запаха сандала и строгой простоты убранства, Лань Сичэнь наконец позволил себе опустить плечи. Он медленно дошел до низкого стола и бессильно опустился на циновку, уронив лицо в ладони. Серебряные гуани тускло блеснули в полумраке комнат. Его пальцы подрагивали, а в груди все еще пекло от тяжести брошенных дяде слов. Цзян Чэн не находил себе места. Он стремительно расхаживал по комнате, и широкие полы его одежд взлетали, отражая внутреннюю бурю. Вид сокрушенного, безмолвно терзающего себя Сичэня вызывал в нем глухое раздражение, смешанное с острой жалостью. — Да прекрати ты наконец казнить себя! — Цзян Чэн резко остановился прямо перед Лань Хуанем. — Ты сделал то, что был должен! Эти упрямцы заслужили каждое твое слово. Сколько можно быть столь невыносимо мягкотелым? Они пытались лишить тебя всего, а ты теперь сидишь и оплакиваешь их уязвленное самолюбие? Лань Сичэнь не шевелился несколько мгновений. Затем он медленно отнял ладони от лица и поднял глаза. — Я знаю, А-Чэн, — тихо произнес он, и этот тон заставил Цзян Чэна осечься. — Они заслужили. Но… я не знал, что это окажется так трудно. Сичэнь горько усмехнулся, глядя на свои подрагивающие руки. — Быть непреклонным. Отсекать привязанности и идти против тех, кто тебя воспитал. Я всегда искал компромиссы, а сегодня... сегодня я растоптал их. Это тяжело. Но я не жалею. И я продолжу делать это, снова и снова, если того потребует наша безопасность. Он медленно поднялся на ноги и сделал шаг к Ваньиню, осторожно беря его ладони в свои. — Я смотрел на тебя все это время, — негромко продолжил Первый Нефрит. — Смотрел, как ты правишь Юньмэном. Ты — гордый, непреклонный Глава, который не склоняется ни перед кем. Твое слово всегда последнее. И я понял: чтобы стоять рядом с тобой, чтобы иметь право называть себя твоим равным спутником, я больше не мог быть удобным, покладистым Цзэу-цзюнем. Я должен был стать Главой, достойным стоять плечом к плечу с Главой Цзян. Я хотел измениться ради тебя, А-Чэн. Цзян Чэн замер, чувствуя, как к горлу подступает странный ком. Эти слова не укладывались в голове. Он вырвал свои руки из хватки Сичэня и отступил на полшага, непонимающе качая головой. — Зачем? — хрипло вырвалось у него. — Во имя предков, зачем тебе быть таким, как я?! Ваньинь всплеснул руками, его голос дрогнул от застарелой неуверенности. — Ты посмотри на мою репутацию! За спиной меня называют цепным псом, обезумевшим от злобы Саньду Шэншоу. Меня боятся и ненавидят, меня считают жестоким и безжалостным. А ты… ты же Первый Нефрит. Безупречный идеал заклинательского мира. Воплощение света и благородства. Зачем тебе марать об меня свой образ? Зачем спускаться с небес и становиться чудовищем?! Сичэнь посмотрел на него с такой пронзительной, обжигающей нежностью, что Цзян Чэну захотелось зажмуриться. Нефрит снова шагнул вперед, на этот раз властно притягивая юньмэнца к себе за талию. — Мой «светлый образ», — мягко, но непререкаемо произнес Лань Хуань, — был удобен всем, кроме меня самого. Их идеал был построен на моей безотказности и готовности терпеть чужие ошибки. А твоя репутация, А-Чэн, выкована из верности, невероятной силы и желания защитить свою семью любой ценой. Ты выжил и отстроил Орден там, где другие бы просто сломались. Сичэнь поднял руку, невесомо касаясь костяшками пальцев пылающей щеки Цзян Чэна. — Я не хочу быть безупречной, холодной статуей в Храме Предков, — прошептал он, глядя прямо в расширенные глаза Ваньиня. — Я хочу быть живым человеком, который достоин твоей любви. Твое сердце стоит больше, чем похвала всех Старейшин мира. И если для того, чтобы защищать тебя и стоять с тобой на равных, мне придется стать чудовищем в их глазах… пусть так. Я с радостью буду чудовищем, лишь бы быть твоим. Этот поток абсолютной, сокрушительной преданности окончательно сломал все барьеры Цзян Чэна. Воздух выбило из легких. Былая ярость и горечь испарились без следа, уступая местожаркому смущению и невыносимому счастью. Густая краска залила его лицо до самых корней волос. Он просто физически не мог больше выносить этот сияющий взгляд, полный любви. — Глупец... — сдавленно, задыхаясь от эмоций, выдохнул Ваньинь. — Какой же ты... глупец, Лань Хуань. Не говоря больше ни слова, Цзян Чэн обеими руками вцепился воротник белоснежных одеяний Сичэня. С силой дернув Первого Нефрита на себя, он прервал его речи глубоким, отчаянным поцелуем, вкладывая в него всю свою невысказанную благодарность. Сичэнь тихо выдохнул в его губы, крепко обнимая в ответ, и Цзян Чэн, не разрывая поцелуя, порывисто потянул его за собой, заваливая их обоих на широкую постель Ханьши.