Ниже нуля

Часть 7: Нарушение периметра Лестничная клетка старого петербургского дома встретила **Илью** запахом сырой штукатурки и пыли. Он поднимался на четвертый этаж, и каждый его шаг по каменным ступеням отзывался гулким эхом. С его куртки на чистый пол стекала вода, оставляя за собой темный, грязный след. Илья чувствовал себя диким зверем, которого случайно занесло в музей — неловким, опасным и совершенно неуместным. Когда он нажал на звонок квартиры №42, сердце колотилось где-то в районе кадыка, перебивая шум крови в ушах. Дверь открылась почти сразу. На пороге стоял **Петя**. На нем были мягкие домашние штаны и безразмерное худи, в котором он казался еще меньше и беззащитнее, чем в школьной форме. Свет из прихожей падал на его лицо, смягчая черты, и Илья на секунду замер, пораженный тем, насколько Петя «домашний» отличался от того «робота», которого он привык донимать в классе. — Заходи быстрее, — шепнул Петя, отступая назад. — Ты весь дрожишь. Илья зашел, едва не задев плечом полку с аккуратно расставленной обувью. Он стоял на коврике, и под ним мгновенно образовалась лужа. Ему было чертовски стыдно за эту грязь, за свой вид и за то, что он вообще здесь, но гордость не позволяла это признать. — Да ладно, Гуменник, не сахарный, не растаю, — буркнул Илья, пытаясь вернуть себе привычный дерзкий тон, но голос предательски дрогнул от холода. — Раздевайся. Я принесу полотенце и что-то из одежды папы, — Петя говорил спокойно, но Илья заметил, как он избегает смотреть ему прямо в глаза. Через пять минут Илья сидел на краю идеально заправленной кровати в Петиной комнате. На нем была чужая сухая футболка, которая была ему немного велика в плечах, и спортивные брюки. Запах кондиционера для белья — тот самый, который так бесил его в школе — теперь окутывал его, вызывая странное чувство безопасности. Комната Пети была именно такой, какой Илья ее себе представлял: стеллажи с книгами, расставленными по алфавиту, рабочий стол, где ручки лежали параллельно краю, и ни одной лишней детали. Илья чувствовал, как его собственная внутренняя гомофобия и агрессия начинают задыхаться в этом уюте. Ему хотелось сорваться, наговорить гадостей, чтобы разрушить эту атмосферу, которая делала его слабым. Петя вошел в комнату с двумя кружками чая. Он сел на стул напротив кровати, поджав ноги. — Зачем ты пришел, Илья? — тихо спросил он. — Не в Telegram, а на самом деле. Зачем ты стоял под дождем? Илья сжал кружку так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел в темную поверхность чая, боясь поднять взгляд. — Не знаю. Бесило всё. Дома мать опять со своим нытьем, на улице этот гребаный дождь… И ты. Ты из головы не выходишь со своей рукой. Илья резко поднял глаза, и Петя невольно отшатнулся. — Я смотрю на тебя и не понимаю, — продолжал Илья, его голос становился всё тише и злее. — Как в тебе это уживается? Эта твоя идеальность и… то, что ты сделал с собой в туалете? Ты ведь такой же сломанный, как и я, Гуменник. Просто ты это прячешь за пятерками, а я — за кулаками. Петя медленно поставил кружку на стол. Он долго молчал, глядя в окно, за которым бушевал Петербург. — Моя идеальность — это единственное, что держит меня на плаву, Илья. Если я перестану быть лучшим, если я совершу ошибку… мне кажется, я просто исчезну. А ты… ты — первая ошибка, которую я не могу исправить. Илья поставил свой чай на пол и в два шага преодолел расстояние до Пети. Он опустился на колени прямо перед его стулом — так же, как тогда в туалете, но на этот раз без ужаса, а с какой-то обреченной решимостью. — Я не ошибка, — прошептал Илья, протягивая руку. Его пальцы замерли в миллиметре от лица Пети. — Я твой кошмар, я знаю. Но я не могу… я не могу видеть тебя с Семененко. У меня внутри всё выгорает, когда он к тебе прикасается. — Это называется ревность, Илья, — голос Пети дрогнул. — Но друзья не ревнуют так. И враги — тоже. Илья закрыл глаза, чувствуя, как мир вокруг него рушится. Его установки, его страх перед тем, «что скажут пацаны», его гомофобные шутки — всё это превращалось в пепел здесь, в этой тихой комнате. Он наконец коснулся кожи Пети. Сначала кончиками пальцев, по контуру скулы, а затем накрыл его щеку ладонью. Петя не отстранился. Напротив, он едва заметно прижался к этой ладони, закрывая глаза. — Мне страшно, — выдохнул Илья прямо в губы Пете. — Мне чертовски страшно от того, что я сейчас хочу сделать. — Сделай это, — так же тихо ответил Петя. — Хуже уже всё равно не будет. Илья подался вперед. Это не был поцелуй из фильмов — это было столкновение двух изголодавшихся, запутавшихся душ. Илья целовал его грубо, неловко, с привкусом отчаяния и табака, который всё еще преследовал его. Он словно пытался через этот поцелуй выплеснуть всю ту боль и непонимание, которые копились в нем годами. Петя ответил. Его руки запутались в волосах Ильи, притягивая его ближе, стирая последние границы. В этот момент для них не существовало 10-го «Б», не существовало **Жени**, **Камилы** или холодного города за окном. Когда Илья отстранился, его дыхание было рваным. Он смотрел на покрасневшие губы Пети и чувствовал, как внутри него что-то окончательно сломалось. Его «правильный мир» и его «пацанский мир» столкнулись и аннигилировали, оставив только этого мальчика перед ним. — Если кто-то узнает… — начал было Илья, возвращаясь к своим страхам. — Никто не узнает, — Петя коснулся его перебитых костяшек. — Это будет наш секрет. Один из многих. Илья прижался лбом к коленям Пети. Он еще не знал, как завтра посмотрит на себя в зеркало или как зайдет в класс, но сейчас, под шум петербургского дождя, он впервые за долгое время почувствовал, что ему не нужно никуда бежать и никого бить.