Ниже нуля

После того как Петр ушел, оставив их на крыше, между Ильей и Женей повисла пустота, которая была тяжелее любого удара. Илья сидел на холодном железе, глядя на свои руки, перепачканные в крови и пыли. Он чувствовал, как внутри него что-то окончательно омертвело. Весь его драйв, вся его ярость, которая питала его месяцами, испарились, оставив только серый пепел. Женя поднялся первым. Он поправил разорванный воротник пиджака и посмотрел на Илью сверху вниз. В его взгляде не было торжества — только бесконечная, выжженная усталость. — Мы его добили, — тихо сказал Женя. — Ты своими руками, я своим молчанием. Мы оба стоим друг друга, Малинин. Илья ничего не ответил. Он даже не поднял головы. Женя развернулся и ушел, гулко стуча ботинками по металлическим ступеням лестницы. Прошло несколько дней. Выпускные экзамены превратились в формальность. Петр не появлялся в школе. Его телефон был отключен, а дома родители короткими фразами отвечали, что он уехал к родственникам в другой город «набраться сил». Но Илья знал — Петр просто бежал от них, как от чумы. Ревность Ильи никуда не делась, но теперь она сменилась мучительными галлюцинациями. Каждую ночь, засыпая в своей пустой квартире, он видел Петра. Но не того покорного мальчика, которого он прижимал к стенам подъездов, а другого — свободного, смотрящего на него с жалостью. Илья просыпался в холодном поту, его руки непроизвольно сжимали простыни, и он чувствовал фантомный запах волос Петра, который теперь казался ему самым недосягаемым сокровищем в мире. Женя тоже не находил покоя. Он перестал готовиться к поступлению в престижный вуз. Его ревность превратилась в самобичевание. Он заходил в их общие чаты, смотрел на старые фотографии и чувствовал, как его «чистое» прошлое гниет. Он осознал, что его желание «спасти» Петра было лишь завуалированным желанием обладать им, быть тем, кто контролирует его боль. Однажды вечером, в начале июня, Илья шел по набережной Мойки. Он был пьян — алкоголь стал единственным способом заглушить тишину в голове. На мосту он увидел фигуру. Это был Женя. Он стоял, перегнувшись через парапет, и смотрел на темную воду. Илья подошел и встал рядом. Они долго молчали. — Ты знаешь, где он? — наконец спросил Илья. Его голос был хриплым и надтреснутым. — Знаю, — ответил Женя, не поворачивая головы. — Он в Москве. Подает документы. Он сменил номер. — И ты... ты не поехал за ним? — Илья горько усмехнулся. — Ты же у нас верный пес. — Я понял, что если я появлюсь в его жизни снова, я просто напомню ему о тебе, — Женя посмотрел на Илью. — Мы с тобой теперь — одно целое в его памяти. Две головы одного монстра. Если он увидит меня, он увидит твои руки на своей шее. Ты это понимаешь? Илья сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Я его ненавижу, Семененко. Ненавижу за то, что он смог уйти. И тебя ненавижу за то, что ты это понимаешь лучше меня. — Это не ненависть, Илья, — Женя горько улыбнулся. — Это ломка. Мы оба подсели на него, как на наркотик. Ты — на его страх, я — на его слабость. А теперь нам придется учиться жить с этим голодом. Они стояли на мосту — два врага, связанные общим преступлением против души человека, которого они оба любили по-своему уродливо. В это время в Москве Петр сидел в парке Горького. Он смотрел на незнакомых людей, на яркое летнее солнце, которое здесь казалось другим — не таким колючим, как в Петербурге. На его предплечьях, под рукавами легкой рубашки, еще виднелись бледные следы, но он больше не прятал их. Они были частью его истории, но больше не определяли его будущее. Он достал новый телефон и открыл пустую страницу заметок. «Сегодня я впервые проснулся и не почувствовал страха. Я не ждал сообщения от Ильи и не искал взгляда Жени. Я — это просто я». В Петербурге пошел дождь. Илья и Женя разошлись в разные стороны, не попрощавшись. Каждый из них уносил в себе свою ревность, свою вину и свою разрушенную юность. Драма закончилась. Осталось только долгое, холодное эхо их общего краха, которое будет звучать в их головах до тех пор, пока время не сотрет последние осколки той весны. Петербург остался стоять на месте — величественный и равнодушный к жизням тех, кого он так легко переломал своими тенями и белыми ночами.