Частота ненависти

Студия пахла озоном, старым деревом и лаком. Мужчина стоял ровно в центре залитого светом пятачка, там, где пересекались все тени, отбрасываемые софитами. Он знал эту геометрию лучше любого оператора — знал, куда нужно сдвинуться на дюйм, чтобы правая сторона лица оказалась в выигрышном полусвете, а левая, с чуть более слабым глазом, осталась в мягкой тени, знал, как держать голову, чтобы квадратные очки не бликовали, а ловили свет ровно на верхней оправе, создавая иллюзию интеллектуального блеска. Стоял неподвижно, но внутри него работал механизм — бесшумный, отлаженный и беспощадный. Три камеры с красными лампочками смотрели на него, как три глаза циклопа. Прямой эфир, а это значит никакой записи, никакой сетки повторов — только здесь и сейчас, только его голос, его лицо, присутствие, транслируемое в тысячи гостиных по всей Америке. — ...и это были новости экономики, ваши деньги и ваше будущее, — говорил он, и в голосе его звучала та самая модуляция, за которую ему платили — доверительная, слегка снисходительная, как у старшего брата, который знает чуть больше, чем нужно знать порядочному человеку. — А теперь я хочу поговорить с вами о тех, кто пытается забраться в ваш карман, пока вы отвлеклись на яркие вывески... Улыбка была идеальной. Ничего общего с ослепительной радостью или хоть доли искренности. Улыбка Винсента Уиттмана была улыбкой человека, который знает, что он умнее всех в комнате, и не считает нужным это скрывать — но, конечно, делает вид, что скрывает. Левая сторона рта приподнята чуть выше правой — асимметрия, которая в реальной жизни выглядела бы странновато, но в объективе создавала впечатление ироничной отстраненности. — ...потому что эти люди не хотят вашего успеха! — продолжал он, делая паузу ровно на полторы секунды — столько нужно, чтобы зритель успел кивнуть. — Они хотят вашего удобства, а удобство это клетка, в которую вас заманивают кормом. Я не буду называть имена — вы их и так знаете. Листайте газеты, считайте нули в заголовках. И задайте себе один вопрос... Он снял очки — жест, который его продюсер ненавидел ("ты теряешь половину своей интеллигентности!"), но который зрителям, по статистике, нравился. Без очков он выглядел моложе. Разноцветные глаза, его ненавистная «изюминка» — правый зеленый, левый голубой — смотрели прямо в центральную камеру с хищной прямотой. — ...кто платит за ваше удобство? За стеклом режиссерской рубки кто-то зааплодировал — видимо, новый стажер. Винсент мысленно закатил глаза, но на лице его ничего не дрогнуло. Профессионализм, не иначе. — Мы вернемся через минуту, оставайтесь с нами и доверьте нам ваши новости! — сказал он, ослепляя прилипших к экранам домохозяек своей улыбкой, и красные лампочки на камерах погасли. Он не перестал улыбаться, когда свет софитов начал гаснуть с резким электрическим стоном. Он вообще не переставал улыбаться, пока не остался один. Вот она, механика его жизни. Сцена 1: идеальный мужчина, улыбающийся в камеру. Сцена 2: идеальный мужчина, улыбающийся продюсерам, спонсорам и случайным женщинам в коридоре. Сцена 3: идеальный мужчина, выходящий из здания, где его не видит никто, кроме ночного сторожа, который давно перестал с ним здороваться. И только тогда, когда дверь служебного выхода захлопывалась за его спиной, улыбка сползала с его лица, как маска, которую забыли приклеить как следует. Он вышел на пожарную лестницу — тесный балкон из черного металла, нависающий над переулком, где пахло мочой и старой едой из мусорных баков. Нью-Йорк дышал ему в лицо горячим, влажным воздухом, пропахшим бензином и потом миллионов людей, которые спали, не подозревая, что кто-то в телевизоре только что сказал им, что делать с их деньгами. Винсент достал пачку «Lucky Strike», постучал по донышку ладонью, выбивая одну сигарету — ровно на треть, аккуратно, как будто это было продолжением его сценического жеста. Щелчок зажигалки, вдох и дым пошел в легкие. На секунду мир стал выносимым. Он никогда не курил в студии. Ни глотка воды, ни куска еды, ни облачка табачного дыма — в его теле, пока оно принадлежит камере, не попадает ничего, кроме отфильтрованного воздуха кондиционеров. Тело — инструмент. Инструмент, который нельзя засорять дешевым никотином, но сейчас, когда камеры погасли, а зрители разошлись спать, он мог позволить себе эту маленькую слабость. Он наблюдал за улицей сверху с холодным безразличием. Люди внизу были маленькими, суетливыми и неважными. Он их не презирал — презирать было бы слишком эмоционально. Просто не замечал их, как не замечают муравьев, когда идут по тротуару. Каждый из этих крошечных человечков копил, продавал, покупал, тратил, верил в рекламу и голосование, рождал детей и умирал в долгах. И каждый из них смотрел на него из своего ящика и думал: «Вот человек, который знает, как устроен мир». А он не знал, просто был умнее их. Этого хватало. Сигарета догорела до фильтра. Он затушил ее о перила, сплюнул сквозь зубы — и от этого простого, почти плебейского жеста его красивое лицо исказилось чем-то неуловимо неприятным. Словно маска сползла окончательно, и под ней оказалось не лицо вовсе, а что-то костлявое и голодное. В коридоре студии его перехватил мальчишка-осветитель — один из тех вечно испуганных парней в кепках, которые бегают по команде «свет!» и «тень!» и получают за это двадцать пять центов в час. — Мистер Уиттман, сэр, я хотел сказать... ваше сегодняшнее выступление... это было что-то, сэр! Я никогда не видел, чтобы кто-то так... — Ты свою работу сделал? — перебил Винсент, не глядя на него. — Сэр? — Твоя работа — свет. Ты его выставил? Или ты бегал ко мне с комплиментами вместо того, чтобы следить за третьим софитом, который у тебя плавал все последние десять минут? Парень побледнел. Винсент наконец повернул голову и посмотрел на него — холодно, без интереса, как смотрят на ошибку в отчете, которую предстоит исправить. — Третий софит, — повторил Винсент медленно, вкладывая в слова ледяное презрение. — Ты заметил? Нет, ты не заметил, потому что ты пялился на меня с открытым ртом вместо того, чтобы делать свою гребаную работу. — Я... простите, мистер Уиттман, я... — Не извиняйся. Извинения — это признание вины. А мне плевать, виноват ты или нет. Мне нужно, чтобы ты делал свою работу так, будто твоя жизнь от этого зависит. Он обошел парня, не прибавляя шага, не повышая голоса. И от этой спокойной, почти дружелюбной интонации мальчишке стало страшно еще больше. — Сэр? — позвал он вслед. — Что ещё? — А... какой сегодня был софит номер три? У нас же только два работало сегодня.. Винсент остановился, поворачиваясь на каблуках лакированных туфель и улыбнулся с толикой маниакальности. — Именно. В кабинете мистера Лоуренса пахло полировкой для мебели и старыми сигарами — тем специфическим запахом мужчины, который разбогател достаточно, чтобы позволить себе не лезть из кожи вон, но недостаточно, чтобы плевать на мнение окружающих. Винсент вошел без стука. Это была маленькая победа, которую он позволял себе каждый раз — жест собственничества, демонстрация того, что двери в этом здании открываются перед ним автоматически. Лоуренс сидел за столом, листая какие-то бумаги. Лысеющий мужчина лет пятидесяти с лицом бульдога и глазами, которые ничего не упускали. Он не поднял головы, когда Винсент вошел. — Садись, Винсент. — Я постою. — Садись, — повторил Лоуренс тоном, не терпящим возражений. Винсент сел не потому что испугался, а лишь оттого что понял: сейчас будет разговор, в котором лучше сидеть. Стоя он выглядел бы вызывающе! А вызывать Лоуренса на конфликт прямо сейчас было бы... преждевременно. — Ты знаешь, почему я тебя позвал? — спросил мужчина, откладывая бумаги. — Предполагаю, что это связано с моими рейтингами. Они выросли на два пункта за последний месяц. Вы хотите меня поздравить. — Твои рейтинги меня не волнуют, — Лоуренс посмотрел на него в упор. — Ты хорош, и мы оба это знаем. Ты лучшее, что у нас есть, и ты это знаешь, но проблема не в твоих рейтингах, Винсент. Проблема в том, что ты становишься... неудобным. Винсент не шелохнулся. Внутри включилась система — холодная, рациональная, просчитывающая варианты. — Неудобным, — повторил он ровно. — Ты задавил трех конкурентов за прошлый год. Один ушел в запой, второй устроил скандал в прямом эфире и теперь ведет прогноз погоды в Оклахоме, третий... в общем, я не спрашиваю, как ты это сделал. Но люди наверху начинают нервничать. — Люди наверху, — Винсент позволил себе легкую, едва заметную усмешку. — Вы говорите о господине Харрисе?Или о тех, кто стоит за Харрисом? — Я говорю о тех, кто платит нам деньги, — отрезал Лоуренс. — И они считают, что тебе нужно... расширить горизонты. Понюхать пороху в другом месте. Внутри же включались сирены и загорались красные лампы. — Вы меня увольняете? — Мы тебя отправляем в командировку, — поправил Лоуренс. — В Новый Орлеан. — Новый Орлеан, — повторил Винсент, чуть помедлив, перекатывая название во рту, как что-то несъедобное. — Вы шутите? — У нас там проблемы с рекламной сетью. Местная радиостанция оттягивает аудиторию — какую-то нелепую, маргинальную, но нашу. Никто не может с ними справиться. — Я веду ток-шоу на национальном телевидении, — сказал Винсент, и в голосе его впервые проскользнуло что-то похожее на эмоцию. — Я не езжу по помойкам и не разбираюсь с местными радиостанциями. — Теперь ездишь. — Это ссылка, — сказал Винсент, глядя в глаза Лоуренсу. — Вы меня ссылаете как какого-то... регионального менеджера. — Я тебя защищаю, — возразил Лоуренс. — Пока ты здесь — ты мишень. Поезжай туда на пару месяцев, разберись с проблемой, остынь. Твои рейтинги никуда не денутся. — А если я откажусь? Лоуренс помолчал. Взял сигару, зажал в зубах, но зажигать не стал. — Тогда люди наверху решат, что ты не командный игрок. А командным игрокам, Винсент, платят больше, чем гениям-одиночкам. Но гении-одиночки иногда... исчезают. Ты меня понимаешь? Винсент понимал. Он сам пользовался этой тактикой достаточно часто, чтобы не узнать ее в исполнении начальства. — Новый Орлеан, — сказал он еще раз, смакуя унижение. — Какая, к дьяволу, командировка? Это болото! Там нет ничего, кроме грязи, джаза и креольских проституток. — Там есть радиостанция, которая отжирает нашу долю рынка, — терпеливо объяснил Лоуренс. — Там есть местная звезда — какой-то тип с микрофоном, которого обожают все эти... местные. Ты приедешь, посмотришь, разберешься. Может, купишь их, может, заставишь их продать себя. Может, просто сделаешь так, чтобы они перестали существовать. — Звучит как работа для наемника, а не для телеведущего. — Ты не телеведущий, Винсент. Ты — хищник. Телевидение — это просто твоя охота, сейчас охота сменила локацию. Лоуренс наконец поднял взгляд и посмотрел на Винсента с чем-то, отдаленно напоминающим уважение. — Ты справишься, а когда вернешься, я позабочусь о том, чтобы тебя никто не трогал, но для этого мне нужно, чтобы ты уехал. Винсент встал, не торопясь, поправил манжеты рубашки, одернул пиджак — синий костюм, идеальная посадка, ни одной складки. На лице его не было ничего — ни гнева, ни разочарования, ни страха. — Когда поезд? — Завтра утром. Билеты у секретарши. — Я не езжу на поездах. — Теперь ездишь. Винсент кивнул — один раз, коротко, как солдат, принимающий приказ, который он уже мысленно нарушил. — Хорошо. Новый Орлеан, радио и идиотизм. Он повернулся и вышел, не попрощавшись. В коридоре, уже на полпути к выходу, Винсент позволил себе остановиться. Прислонился спиной к холодной стене, запрокинул голову. Новый Орлеан. Когда-то он был там проездом — душный, пропахший гарью и гнилой водой городишко, где даже отели пахнут плесенью. Он помнил узкие улочки Французского квартала, громкую музыку, льющуюся из каждого окна, и чернокожих уличных музыкантов, которые играли так, будто от этого зависела их жизнь — и играли чертовски хорошо, черт бы их побрал. Он не хотел туда ехать. Но еще больше он не хотел оставаться здесь, где его считают достаточно опасным, чтобы отправить в ссылку, но недостаточно ценным, чтобы защитить. Они забудут меня, подумал он с внезапной, острой ясностью. Пока меня нет, кто-то займет мое место. Не навсегда, но на достаточно долго, чтобы я почувствовал запах крови в воде. И тогда мне придется отвоевывать территорию заново. Он достал пачку сигарет, выбил одну, прикурил — прямо в коридоре, там, где висела табличка "NO SMOKING" и где его мог увидеть кто угодно. Первый раз за долгое время ему было откровенно, глубоко плевать. — Новый Орлеан, — сказал он вслух, пробуя слово на вкус, как пробуют на вкус яд. Дым поднимался к потолку, и в его сизых клубах Винсент увидел неопределенность. А неопределенность он ненавидел больше всего на свете. Даже больше, чем радио. Он затушил сигарету о стену, оставив черное пятно на белой краске. Повернулся и пошел к выходу, чеканя шаг, как солдат, идущий на войну. За его спиной в студии уже готовились к следующему эфиру. Другие лица, другие голоса. Другие люди, которым никогда не стать Винсентом Уиттманом — и которые никогда не узнают, как тяжело быть тем, кто смотрит на всех сверху вниз. На лестнице он столкнулся с уборщицей пожилой негритянкой с ведром и шваброй. Она отступила в сторону, пропуская его, не поднимая глаз. — Доброй ночи, мистер Уиттман, — сказала она тихо. Винсент прошел мимо, не ответив. Через секунду он вернулся — быстрым, почти незаметным движением сунул ей в руку смятую пятерку. Даже не взглянул на ее лицо. Просто вложил деньги в мозолистую ладонь и ушел, не оборачиваясь. Не потому что он был добрым, нет, слишком натянутое описание для телеведущего. Потому что никогда не знаешь, кому из этих маленьких людей однажды придется тебя прикрыть. А пятерка — это страховка. Дешевая страховка от возможных неприятностей. Он вышел на улицу, и ночной Нью-Йорк накрыл его своей тяжелой, шумной волной. Новый Орлеан, подумал он еще раз, застегивая пальто. И в этом слове ему почудилось что-то липкое, сырое и враждебное. Что-то, что ждало его там, во тьме Луизианских болот. Что-то с широкой, неестественной улыбкой и голосом старого радио. Но Винсент Уиттман не верил в предчувствия, зато верил в себя. А себя он считал достаточным для всего.