Частота ненависти

Новый Орлеан пах джазом и смертью, но никто не называл это второй частью. Никто не говорил вслух того, что витало в воздухе, как запах жасмина и горелого сахара из кондитерской на углу. Здесь, в этом городе, где река встречалась с морем, а живые танцевали на могилах умерших, люди научились не задавать вопросов. Аластор нравился им именно за это. Он родился здесь, в этом городе, — в доме на улице Дюма, где теперь располагалась лавка вудуистки Мари, но тогда, тридцать с лишним лет назад, пахло хересом и дорогими сигарами. Его отец торговал хлопком, мать играла на пианино в борделях Французского квартала — так, по крайней мере, рассказывали. Сам Аластор никогда не говорил о семье. Только улыбался своей широкой, неизменной улыбкой, когда кто-то спрашивал, и отвечал: "О, mon cher, моя семья — это весь Новый Орлеан". Люди знали его мальчишкой — кудрявым, с глазами слишком большими для такого худого лица. Он бегал по набережной, торговал газетами на углу Бурбон-стрит и всегда, всегда улыбался, даже когда портовые грузчики отбирали у него мелочь, так уж мама воспитала. Даже когда однажды соседский пес покусал его за ногу, и кровь заливала новый башмак. Он улыбался, пока доктор зашивал рану без наркоза. "Крепкий мальчик", — сказал тогда доктор. — "Странный, но крепкий". Он не уехал, когда вырос. В отличие от многих, кто видел в Новом Орлеане только трамплин для прыжка в Нью-Йорк или Чикаго, Аластор остался. Город был его кожей, его воздухом, его музыкой. Здесь он научился говорить так, что люди замирали, забывая как дышать. Здесь он понял, что улыбка может быть оружием. И когда однажды — никто не помнил точной даты, но все помнили чувство — его голос зазвучал из каждого радиоприемника в городе, никто не удивился. Это было так же естественно, как то, что Миссисипи течет в море. Это его голос, — подумали люди, впервые услышав "Доброе утро, мои дорогие слушатели". — Конечно, это его голос. Кому же еще принадлежать этому городу? Винсент бы назвал это дешевым пафосом. Местные называли это ритуалом. Ровно в семь утра, когда Новый Орлеан натягивал одеяло утреннего тумана, из динамиков раздавался этот голос — глубокий, обволакивающий, с легким потрескиванием статики, словно сам город решил заговорить с вами через вакуумные лампы. «На календаре двадцать третье октября, дождливого вторника, друзья мои, и я, ваш покорный слуга, приветствую вас из самой уютной студии в городе, где даже дождь стучит в такт джазу. Как вы спали? Надеюсь, лучше, чем тот бедолага, которого вчера нашли в порту без ботинок... но оставим сплетни для дам за завтраком, не так ли?» Смех — записанный, зацикленный, разрывающийся статическим треском — сопровождал каждую его паузу. Кто-то говорил, что это старый прием радиотеатров, кто-то — что в этом смехе слышны голоса, которых нет в студии. Но все соглашались: от него мурашки по коже. И улыбались все равно. Аластор умел заставлять улыбаться. Соседи по улице Рояль могли поклясться: мистер Аластор (здесь, в этом городе, он никому не представлялся иначе; все и так знали, кто он) был идеальным арендатором. Он платил вперед: каждый месяц — конверт с наличными, аккуратно подписанный, без помарок, на котором стояла только сумма и вежливое "С благодарностью". Деньги он не отсчитывал, они всегда были точными. Он здоровался с каждым, кто попадался на пути — дворником, молочником, бродячим торговцем креветками. Делал это с таким энтузиазмом, что люди невольно выпрямляли спину и улыбались в ответ. Он помогал старушке Беатрис донести сумки по лестнице каждое воскресенье, хотя она ни разу его об этом не просила. Он играл на пианино в гостиной дома по вторникам, и музыка была такой, что даже разбитое пианино, которое хозяин дома собирался выбросить, звучало как стейнвей. "Он еще мальчишкой играл в церкви Святого Людовика", — вспоминала Беатрис, качая головой. — "Священник говорил, что у него пальцы дьявола. А я говорю — дьявол бы так не сыграл". О, как он готовил! Его гумбо и джамбалайя — "секрет семьи, который уйдет со мной в могилу, и не надейся, дорогой" — был легендой в трех кварталах. Он угощал им полицейского, который патрулировал улицу, и тот потом месяц никого не останавливал в этом районе "из уважения к шеф-повару". Он засаливал мясо такими специями, что кухня пахла Карибами за три квартала. "Это от матушки", — говорил он, когда кто-то спрашивал рецепт. — "Женщины из Нового Орлеана всегда знают, что положить в котел, чтобы мужчина не ушел на сторону". И всегда, всегда улыбался, когда ловил чей-то взгляд. "Улыбка, mon cher, это лучший соус к любому блюду и к любой беседе." Аластор никогда не позволял прикасаться к себе. Старушка Беатрис однажды положила руку ему на плечо — простая жест благодарности, когда он помог ей подняться по лестнице после того, как она поскользнулась на мокрых ступенях. Он не вздрогнул, а его улыбка не стала меньше, но его глаза — эти красновато-карие глаза за овальными стеклами очков — изменились. Они стали глубже, темнее и холоднее. Он поставил сумки, вежливо отстранился, сказал что-то о "неотложных делах в студии" и ушел так быстро, что Беатрис не успела даже сказать "спасибо". Вечером она нашла на своем крыльце коробку конфет и записку: "Извините за поспешный уход, дорогая. Угощайтесь.". Она не прикасалась к нему больше никогда. Но он все равно здоровался с ней каждое воскресенье. Такой вежливый, такой обходительный, такой жутко, до дрожи в костях идеальный. Студия располагалась на втором этаже здания, которое раньше было складом хлопка. Древянные полы с щелями, сквозь которые виднелись спицы велосипедов внизу, облупившаяся краска на стенах цвета запекшейся крови, провода, свисающие с потолка, как змеи в период линьки. Но Аластор любил это место. Микрофон старый, латунный, с трещиной на сетчатой головке стоял на столе, который, казалось, помнил еще гражданскую войну. Рядом граммофон с потрескивающей иглой, которую он никогда не менял. Стопки пластинок в картонных конвертах с потертыми углами. И кресло продавленное, с вылезшей из подлокотников ватой, в которое он садился, как король на трон. Он приходил сюда за час до эфира. Никто не знал, чем он занимается в этот час. Сотрудники — а их было немного: звукорежиссер по имени Луи, который выглядел так, будто его выкопали из могилы, и девочка-рассыльный, которой все давали пять центов "на шоколадку", и она обязательно возвращалась с шоколадкой — уже привыкли не входить в студию до 6:45. Иногда из-за двери доносился смех. Иногда — тишина. Однажды Луи поклялся, что слышал, как Аластор разговаривает с кем-то на незнакомом языке, похожем на французский, но с гортанными звуками, которых не бывает в человеческой речи. "Ты просто старая консервная банка со слухом", — сказал ему Аластор, когда Луи поделился этим наблюдением. И улыбнулся. Так широко, что его зубы, казалось, заняли половину лица. Луи больше не слушал. В 6:45 дверь открывалась, и Аластор выходил свежий, как утренняя газета, в своем красном жилете, белоснежной рубашке, с ремнями на рукавах, которые, по слухам, он носил "чтобы рукава не мешали, когда работаешь с микрофоном". Его кудрявые русые волосы были уложены с небрежной элегантностью, очки с подвесами сидели идеально, а улыбка... Улыбка была такой же, как и час назад. И два часа назад. И вчера. И тридцать лет назад, когда он мальчишкой бегал по набережной. "Приветствую, Луи! Приветствую, ma chérie! Какой прекрасный день для того, чтобы рассказывать людям правду, которую они не хотят слышать, не так ли?" Девушка хихикала, Луи кивал, отводя взгляд. Аластор не замечал их реакций — или замечал, но они не имели для него значения. Он был здесь не для общения с ними. Он был здесь для эфира. И когда красная лампочка загоралась, он становился голосом. В тот вечер, в тот самый вечер, когда поезд из Нью-Йорка вез Винсента Уиттмана в город, который тот считал помойкой, Аластор сидел в своей студии и смотрел на дождь за окном. Капли барабанили по стеклу, создавая ритм, под который его пальцы отбивали мелодию на столе, как музыкант настраивает инструмент перед концертом — с предвкушением, с удовольствием, с уверенностью, что сейчас произойдет что-то важное. Он не знал про Винсента. Но что-то в воздухе изменилось — та самая статика перед грозой, которую чувствуют только радиоволны и те, кто умеет их слушать. Новый Орлеан пах джазом и смертью, но сегодня к этим запахам примешивался новый — запах чужака. Северянина. Того, кто приедет смотреть на этот город сверху вниз. "Интересно, интересно..." — пробормотал Аластор, не переставая улыбаться. Он достал пластинку из конверта — потрепанную, старую, с надписью от руки: "Armstrong — Stardust". Поставил на граммофон и опустил иглу. Первые ноты поплыли по комнате, как дым над болотом. Луи заглянул в студию в 7:55, когда до эфира оставалось пять минут. Аластор сидел на месте, в той же позе, которую Луи запомнил еще час назад. Пластинка закончилась, игла царапала тишину — шшшшшш — равномерно, успокаивающе, как морской прибой. — Мистер Аластор? — осторожно позвал Луи. — О, Луи! Ты вовремя, как всегда. Я так ценю пунктуальность... Она говорит о характере. — Эфир через пять минут... Вы готовы? Аластор поднялся, поправил жилет, одернул рукава, провел пальцами по микрофону, как по лицу любимого человека. Он кивнул на окно — на город, который тонул в дожде и огнях, на тысячи людей, которые через минуту включат свои приемники. На город, который он знал с рождения. На город, который принадлежал ему. Луи сглотнул. — Начинаем через три... две... одна... Красная лампочка загорелась. Аластор наклонился к микрофону, и его голос — с легким потрескиванием статики, с привкусом вакуумных ламп и старого джаза — наполнил эфир: "Добрый вечер, Новый Орлеан! Добрый вечер, уставшие души. Добрый вечер, те, кто не спит, и те, кто не может уснуть... И сегодня у нас особенная ночь. Ночь, когда звезды падают, а поезда привозят гостей, которые даже не подозревают, что их уже ждут." Он откинулся в кресле, все так же улыбаясь. "А пока... сыграйте нам что-нибудь, Луи. Что-нибудь старое. Что-нибудь... пророческое." И Луи, который уже давно перестал задавать вопросы, опустил иглу на пластинку. Louis Armstrong — Stardust. Первые ноты поплыли по эфиру, как дым. Как предвестие бури, которая только начиналась. Завтра в город приедет гость. Чужак. Северянин. Тот, кто думает, что он здесь главный. Но это был Новый Орлеан. Город, где Аластор родился. Город, который говорил его голосом. Город, который никому не отдаст своего сына. Сегодня была музыка. А завтра начнется охота.