Частота ненависти

Луизианский лес просыпался медленно. Сначала — серый, мутный свет, пробивающийся сквозь кроны вековых дубов, облепленных испанским мхом. Потом — птицы, которые начинали свой бесконечный спор о том, кому принадлежит это утро. И только потом — запахи: влажная земля, гнилая листва, и где-то далеко — сладкий, приторный аромат жасмина, который ветер приносил из города. Винсент Уиттман ненавидел это утро. Он ненавидел его с той же страстью, с какой ненавидел предыдущие семь утр, проведенных в этой проклятой хижине посреди проклятого леса, в этом проклятом городе, который, казалось, был создан специально для того, чтобы мучить его, Винсента Уиттмана, «Золотого мальчика» Америки, человека, который привык к шелковым простыням и виду на Манхэттен из окна тридцать шестого этажа. Он лежал на диване — на диване, черт возьми! — и смотрел в потолок, где, судя по звукам, поселилась целая колония белок или, возможно, более крупных существ, которые не имели никакого уважения к чужому сну. Диван был старым, продавленным, с вылезшей из подлокотников ватой, которая кололась сквозь тонкую ткань его пижамы. Винсент купил эту пижаму в Италии за сумму, которой хватило бы на месячную аренду в центре Нью-Йорка. Он повернул голову и посмотрел на кровать. Аластор спал. Настоящий Аластор, живой, теплый — Винсент проверил, дышит ли он, когда вставал ночью попить воды, и не мог избавиться от этого навязчивого желания, — спал с тем же безмятежным выражением лица, которое Винсент видел у призрака. Только теперь на лице не было дырки. Не было крови. Были только длинные ресницы, падающие на смуглые щеки, и чуть приоткрытые губы, и кудрявые волосы, разметавшиеся по подушке, которую Винсент купил специально для него на рынке, потому что старая была похожа на мешок с картошкой. Аластор спал на кровати. Один. Винсент должен был спать с ним. Вместе. На одной кровати. Потому что они были... ну, не любовниками, Винсент не знал, как это назвать. Они были чем-то. Тем, что включало в себя поцелуи в хижине, когда Винсент нашел его, и долгие разговоры о том, что делать дальше, и странные, почти интимные моменты, когда их пальцы случайно соприкасались, передавая друг другу тарелку или кружку. Но когда Винсент попытался лечь рядом в первую ночь, Аластор просто посмотрел на него с той самой широкой, неизменной улыбкой, которая обещала боль, и сказал: — Ты спишь на диване, Винсент. Не «Винни». Не «mon cher». Просто «Винсент». Холодно, отстраненно, как будто они были незнакомцами. Винсент попытался возразить. Он говорил о «несправедливости», о «нечеловеческих условиях», о том, что «ему нужен нормальный сон для работы», но Аластор просто закрыл глаза, повернулся на бок и сделал вид, что уже спит. Винсент простоял над ним пять минут, сжимая кулаки, а потом пошел на диван и не спал до рассвета, глядя в темноту и проклиная все на свете. На следующую ночь история повторилась. И на следующую. И на следующую. Теперь, на восьмую ночь, Винсент уже не злился. Он просто лежал на диване, смотрел на кровать, где спал человек, которого он... ну, не любил, он не знал, что он чувствовал, — и ощущал, как что-то внутри него сжимается от тоски. «Ты ведешь себя как идиот, — сказал он себе. — Ты приехал в этот город, чтобы найти его. Ты нашел его. Ты жив. Он жив. Ты должен быть счастлив». Но он не был счастлив. Он хотел быть ближе. Не в сексуальном смысле — хотя и в этом тоже, он не врал себе, — а просто... ближе. Чувствовать тепло его тела рядом с собой, слышать его дыхание, знать, что он рядом. Это было иррационально, глупо, по-детски. Но Винсент Уиттман, который привык контролировать все вокруг себя, не мог контролировать это желание. Он вздохнул, сел на диване, потер лицо ладонями. Потом встал, прошел к маленькой раковине в углу, умылся холодной водой. В зеркале, кривом и мутном, отражался мужчина с разноцветными глазами, темными кругами под ними и выражением лица, которое можно было принять за решимость, если бы не легкая, почти незаметная дрожь в пальцах. — Доброе утро, Винсент, — раздался голос с кровати. — Ты выглядишь отвратительно! Аластор сидел на кровати, свесив ноги, и смотрел на него с той самой насмешливой улыбкой, которая заставляла Винсента то ненавидеть его, то хотеть поцеловать. Иногда одновременно. Его волосы были растрепаны, пижама — вчерашняя, Винсент заметил, что он не переодевался уже три дня, — и на щеке отпечаталась складка от подушки. — Доброе утро, — ответил Винсент, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как спалось? — Лучше, чем тебе, судя по твоему виду. — Я спал нормально. — Ты стонал во сне. — Я не стонал. — Что-то про «шелка» и «виды на Манхэттен»… Я чуть не проснулся от смеха. Винсент сжал челюсть. Этот человек умел выводить его из себя с первого слова, с первого взгляда, с первого звука своего голоса. И Винсент, который всегда был мастером самообладания, который мог улыбаться в камеру, даже когда внутри него все кипело, каждый раз срывался. — У меня нет времени на твои шутки, — сказал он, поворачиваясь к раковине. — Я собираюсь в город. Мне нужно купить продукты. — Ты умеешь готовить? — Я умею открывать консервные банки. — Это не готовка. — Зато еда. — Разница между готовкой и выживанием, Винсент, как между джазом и шумом. Ты ешь, чтобы не умереть с голоду, а я готовлю, чтобы жить. Винсент хотел возразить, но слова застряли в горле. Потому что Аластор был прав. Он, Винсент Уиттман, не умел готовить. Он умел нанимать поваров, умел есть в ресторанах, где официанты знали его имя и предпочтения. Но он никогда не стоял у плиты, не держал в руках нож, не знал, сколько соли нужно добавить в суп. Это было... унизительно. — Я хочу научиться… Аластор замер. — Что прости? — Я хочу научиться готовить, — повторил Винсент. — Ты умеешь. Ты готовишь лучше, чем любой повар, которого я знаю. Я хочу, чтобы ты научил меня. Не для того, чтобы уметь выживать, а для того, чтобы... чтобы я мог что-то делать сам. Для тебя. Или для нас. Я не знаю. Аластор смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. В его красновато-карих глазах не было насмешки — только что-то новое, что-то, что Винсент не мог прочитать. — Ты хочешь, чтобы я научил тебя готовить, — сказал он медленно, пробуя каждое слово на вкус. — Да. — Ты, Винсент Уиттман, «Золотой мальчик» Америки, который не умеет даже заварить чай без помощи дворецкого, хочешь стоять у плиты и резать лук? — Я умею заваривать чай! — Ты умеешь наливать кипяток в кружку с пакетиком. — Мне все равно, — Винсент сжал кулаки. — Я хочу научиться. Я не могу жить здесь, в этой хижине, и есть консервы каждый день. Я хочу... я хочу попробовать твою кухню. Настоящую. Не ту, которую я придумал в своих галлюцинациях, а настоящую. Я хочу знать, как это делается. Аластор молчал еще несколько секунд. Потом его улыбка стала шире — той самой, широкой, неизменной улыбкой, которая появлялась, когда он знал ответ, но не хотел говорить. — Хорошо, — сказал он. — Я научу тебя. Но на моих условиях. Винсент почувствовал, как внутри него поднимается что-то похожее на триумф. — Каких? — Я буду только руководить. Ты будешь делать все, что я скажу, без вопросов, без споров, без попыток «улучшить» рецепт своими нью-йоркскими фантазиями. И ты не прикоснешься к моим вещам, пока я не разрешу. — Твоим вещам? — переспросил Винсент, оглядывая хижину. — Тут нет ничего, кроме банок с... Он не договорил. Мысль о том, что лежит в банках на этажерке, заставила его замолчать. — Кроме моих личных вещей, — закончил за него Аластор. — Ты не прикоснешься к ним. Ты не будешь их рассматривать. Ты не будешь задавать вопросов о том, что в них. Договорились? Винсент сглотнул. Он знал, что в банках. Он видел это в хижине, когда нашел Аластора. Пальцы. Уши. Глаза. Он не хотел знать, кому они принадлежали. Он не хотел знать, сколько их было. Он просто хотел, чтобы Аластор был рядом. Чтобы они были вместе. Чтобы это «вместе» было настоящим, а не выдуманным. — Договорились. Аластор кивнул, поднялся с кровати, потянулся — хрустнул позвоночником так, что Винсент поморщился, — и прошел к столу, где лежала книга в кожаном переплете. Он открыл ее на первой странице и показал Винсенту. — Это моя кулинарная книга, — сказал он. — Рецепты моей матери. Она записала их перед смертью и оставила мне. Здесь все: гумбо, джамбалайя, бенье, соусы, маринады. Если ты хочешь научиться готовить по-настоящему — ты будешь учиться по этому. Винсент посмотрел на книгу. Почерк был старым, неаккуратным, с завитушками, которые выдавали женщину, которая писала на французском, но иногда переходила на креольский. Некоторые страницы были в пятнах — от масла, от крови, от времени. — Ты доверяешь мне эту книгу? — Я доверяю тебе, Винсент, — ответил Аластор, и в его голосе не было насмешки. — И если ты прикоснешься к ней без уважения — я выброшу тебя из этой хижины, и ты будешь спать в лесу, с аллигаторами. — Я понял, — сказал он. — Я буду уважать твою книгу. — И мою кухню. — И твою кухню. — И мою кровать. Винсент замер. — Что? — Ты не будешь пытаться лечь в мою кровать, — сказал Аластор, и его улыбка стала почти нежной. — Пока я не разрешу, ты спишь на диване. Это условие. Винсент сжал кулаки, но промолчал. Он знал, что спорить бесполезно. Аластор был упрям, как мул, и, если он что-то решил — переубедить его было невозможно. — Хорошо, — сказал он. — Я буду спать на диване. — И не будешь смотреть на меня, когда я сплю. — Я не смотрю на тебя, когда ты спишь. — Я чувствую твой взгляд. — Ты не можешь чувствовать взгляд, когда спишь. — Я все чувствую, Винсент. — Я постараюсь не смотреть. — Постарайся. Они стояли друг напротив друга — в маленькой хижине, где пахло плесенью, дымом и чем-то еще, что Винсент предпочитал не идентифицировать. Винсент чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, как пальцы дрожат, как он хочет сделать шаг вперед, сократить расстояние, коснуться... Но он не сделал этого. — Я иду в город за продуктами. Что мне купить? Аластор улыбнулся — той самой широкой, неизменной улыбкой, которая не касалась глаз. — Я напишу список. Ты купишь все, что я скажу. Без вопросов. Аластор взял лист бумаги, вырванный из блокнота, и начал писать своим аккуратным, каллиграфическим почерком. Винсент смотрел, как он выводит буквы, и думал о том, что это, наверное, самое прекрасное, что он видел в своей жизни. Список был длинным. Винсент прочитал его дважды, пытаясь запомнить все названия. Некоторые он знал — лук, чеснок, сельдерей, перец, масло. Другие были незнакомыми — «окру» он не слышал никогда в жизни, «филе-порошок» звучало как заклинание, а «креветки» — он знал, что это такое, но не был уверен, что сможет найти их свежими в этом городе. — И... — Аластор дописал последнюю строчку и протянул список Винсенту. — Курица. Обязательно. Гумбо без курицы — не гумбо. Винсент взял список, сложил его и убрал в карман. — Я справлюсь. Винсент вышел из хижины, чувствуя на затылке взгляд Аластора. Он знал, что тот смотрит ему вслед — стоит у двери, скрестив руки, и наблюдает, как Винсент пробирается сквозь заросли к дороге, которая вела в город. «Ты справишься, — сказал он себе. — Ты — Винсент Уиттман. Ты умеешь делать все. Даже готовить. Даже под надзором этого... этого невыносимого ублюдка». Но в глубине души он знал, что это будет трудно. Рынок был полон жизни. Новый Орлеан просыпался медленно, но к полудню он уже кипел, как котел с гумбо. Люди — всех цветов, всех возрастов, всех сословий — толпились у прилавков, торговались, смеялись, ругались. Воздух пах жареным, сырым, сладким, горьким — всем сразу. Винсент шел по рядам, сжимая в руке список, и чувствовал себя потерянным. Он не знал, как выбирать лук. Он не знал, какой перец нужен. Он не знал, что такое «окру» и где его искать. Но он был Винсентом Уиттманом. Он умел убеждать, торговаться, добиваться своего. Через час у него были все ингредиенты. Почти все. Он не нашел креветок, но продавщица сказала, что их привезут завтра. Он не нашел филе-порошок, но пожилой креол в клетчатом фартуке посоветовал заменить его на обычный красный перец. И он не нашел хорошей курицы. — Свинина есть, — сказал мясник, пожилой мужчина с лицом, которое видело слишком много смертей, чтобы удивляться. — Говядина есть. Но курица... курицу привезут только после обеда. Хотите подождать? Винсент посмотрел на часы. Было уже почти три. Если он будет ждать, то вернется в хижину только к вечеру. Аластор будет ждать. Он будет смотреть на него с насмешкой, с той самой улыбкой, которая говорила: «Я знал, что ты не справишься». — Нет, — сказал он. — Я возьму свинину. — Вы уверены? Гумбо со свининой — это... — мясник покачал головой. — Это не гумбо. — Это будет по моему рецепту, — ответил Винсент, чувствуя, как его голос становится тверже. — И он будет лучшим. Мясник усмехнулся, пожал плечами и завернул свинину в бумагу. Винсент заплатил, забрал покупки и пошел обратно в лес. Он вернулся в хижину, когда солнце уже клонилось к закату. Аластор сидел на крыльце, в кресле-качалке, которое Винсент не видел раньше — наверное, его принесли из кладовки, когда Винсент ушел, — и читал книгу в мягкой обложке. Какой-то детектив. Винсент узнал обложку — он видел такие у Эндрю. — Ты вернулся, — сказал Аластор, не поднимая головы. — Я думал, ты заблудился. — Я не заблудился. Винсент сжал челюсть. Он хотел сказать что-то колкое, что-то, что поставило бы Аластора на место, но передумал. Он слишком устал. Он слишком хотел есть. И он слишком хотел доказать, что может это сделать. — Мы готовим? — спросил он, ставя пакеты на стол. Аластор закрыл книгу, поднялся с кресла и прошел в хижину. Он подошел к столу, развернул бумагу с мясом, посмотрел на свинину, потом на Винсента. — Я сказал курицу. — Я не нашел. — Ты не хотел искать. — Я искал. — Ты не умеешь искать. — Аластор, — Винсент сделал шаг вперед, чувствуя, как его терпение лопается, — я сделал все, что мог. Я прошел через весь рынок, я спросил у десяти продавцов, я купил все, что было в списке. Я даже нашел эту проклятую окру, которую я не умею произносить. Я заслуживаю хотя бы капли благодарности! — Ты заслуживаешь благодарности, — сказал он. — Хорошо. Ты получишь ее. Но сначала — готовка. Он достал из пакета свинину, положил на доску, взял нож — тот самый, с черной рукояткой, который Винсент видел в хижине, — и начал резать. — Смотри, — сказал он. — Я покажу тебе, как правильно разделывать мясо. Винсент смотрел, как нож Аластора скользит по мясу, как он отделяет жир от мышц, как он режет на аккуратные кубики. Это было завораживающе. Как танец. Как музыка. Как то, что Винсент никогда не умел делать. — Теперь ты, — сказал Аластор, протягивая ему нож. Винсент взял нож, чувствуя, как его пальцы дрожат. Он никогда не держал в руках такое оружие — не для убийства, а для еды. Он смотрел на мясо, на доску, на Аластора, который стоял рядом, скрестив руки, и ждал. — Я не знаю, как это делать. Аластор подошел ближе. Он встал за спиной Винсента, так близко, что Винсент чувствовал его дыхание на своей шее. — Возьми нож так, — сказал Аластор, касаясь его руки. Его пальцы были холодными, сухими, уверенными. — Не сжимай слишком сильно. Дай ножу скользить по мясу и не бойся. Мясо не боится тебя. Винсент сделал первый разрез. Он был кривым, неаккуратным, слишком глубоким. Аластор усмехнулся. — Ты режешь, как будто пытаешься убить мясо. — Я не пытаюсь его убить. — Ты пытаешься. Ты водишь ножом как дубиной. Не надо. Винсент сделал второй разрез. Он был лучше. Третий — еще лучше. К пятому он уже чувствовал, как его пальцы привыкают к рукоятке, как нож скользит по мясу почти плавно. — Хорошо, — сказал Аластор, отступая на шаг. — Я быстро учусь. — Не обольщайся. Винсент улыбнулся — не той, дежурной улыбкой, которую он включал для камер, а настоящей, почти счастливой. Они готовили дальше. Винсент резал лук, и его глаза слезились так сильно, что он не мог видеть. Он чистил чеснок, и его пальцы пахли так, что он не мог дышать. Он нарезал сельдерей, и Аластор смеялся над его «неуклюжими движениями», как будто это было самое смешное, что он видел в жизни. Но Винсент не сдавался. Он добавлял масло, он обжаривал мясо, он добавлял овощи, он мешал, он пробовал, он добавлял специи. Он делал все, что говорил Аластор, даже когда казалось, что это неправильно. Даже когда он был уверен, что гумбо получится ужасным. И в какой-то момент, когда он стоял у плиты и помешивал суп, Аластор подошел к нему и встал рядом. Он не сказал ничего, но Винсент почувствовал, как его рука легла на его плечо — легкая, почти невесомая. — Ты делаешь успехи, Винсент, — сказал он. — Хотя я все еще не понимаю, зачем тебе это. — Я хочу быть полезным. — Ты полезен. — Я хочу быть полезным тебе. Аластор убрал руку, отошел к столу, сел. — Ты уже полезен, Винсент. Винсент замер. Он хотел спросить, что это значит. Он хотел повернуться, посмотреть в глаза Аластору, увидеть, что он чувствует. Но он боялся. Он боялся, что если спросит, то получит ответ, который не захочет услышать. Вместо этого он просто продолжал мешать. Гумбо был готов через два часа. Винсент поставил кастрюлю на стол, налил в тарелки, подал Аластору. Запах был таким насыщенным, таким пряным, таким... новоорлеанским, что у Винсента закружилась голова. — Ты переборщил с приправой, — сказал Аластор, делая первый глоток. — Еще немного — и гумбо стал бы несъедобным. — Но он все еще съедобен? — Да, — усмехнулся Аластор. — К сожалению. Винсент попробовал. Острота ударила сразу — сначала по языку, потом по небу, потом по горлу, потом, казалось, по всем внутренним органам одновременно. Он закашлялся, залился слезами, схватился за стакан воды. — Ты говорил, что он съедобен! — Для меня — да, — ответил Аластор, с удовольствием жуя. — Я привык к острому. А ты — нет. Еще немного — и ты привыкнешь. Винсент вытер слезы и попробовал снова. Острота была такой же сильной, но за ней он почувствовал вкус. Глубокий, насыщенный, с нотами копченого мяса, сладости овощей и тепла специй. — Это... это вкусно. — Я знаю, — кивнул Аластор. — Я же тебя учил. Они ели молча. Не потому что не о чем было говорить, а потому что слова были лишними. Винсент чувствовал, как тепло разливается по его груди — не от остроты, а от того, что он сидит рядом с Аластором, ест еду, которую приготовил сам, и чувствует себя почти... счастливым. — Спасибо, — сказал он, когда тарелки опустели. — За что? — За то, что научил меня. За то, что доверил мне свою кухню. За то, что... что ты здесь. — Это был хороший вечер, — сказал он. — Ты сделал все правильно. — Даже с приправой? — Даже с приправой. Винсент улыбнулся. Он чувствовал себя победителем. Не в том смысле, в котором он привык — не как телеведущий, не как «Золотой мальчик», не как человек, который уничтожил своих конкурентов. А как человек, который просто... сделал что-то хорошее. Для кого-то важного. Он встал, собрал тарелки, понес их к раковине. Но у раковины остановился, повернулся к Аластору. — Аластор, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У меня есть один вопрос. — Какой? — Это мясо, — Винсент кивнул на кастрюлю, где еще оставалось немного гумбо. — Ты сказал, что это свинина? Аластор улыбнулся — той самой широкой, неизменной улыбкой, которая появлялась, когда он знал ответ, но не хотел говорить. — А ты думаешь, что это? — Я не знаю. Просто... оно было странным. Более темным. Более плотным. Как будто... — Как будто это не свинина? — подсказал Аластор. — Да, — Винсент почувствовал, как его горло сжимается. — Что это за мясо? Аластор посмотрел на него долгим взглядом. Потом его улыбка стала шире — почти нечеловеческой, почти безумной. — Это Луи. Винсент замер. — Что? — Луи, — повторил Аластор. — Тот звукорежиссер, который работал с тобой в Нью-Йорке. Ты помнишь его? Он приехал в Новый Орлеан месяц назад, чтобы найти меня. Он думал, что я мертв. Он хотел продать мою историю газетам. Я не мог этого позволить. Винсент смотрел на него, чувствуя, как мир вокруг него рушится. Он хотел сказать что-то, хотел закричать, хотел выбежать из хижины и никогда не возвращаться. Но вместо этого он просто спросил: — Ты шутишь? Аластор наклонил голову, и его подвески качнулись. — Я никогда не шучу о еде, Винсент. Винсент побелел. Он выбежал из хижины, спотыкаясь о корни, падая, поднимаясь, чувствуя, как его желудок выворачивается наизнанку, как горечь острого гумбо заполняет рот, как слезы текут по его щекам. Он упал на колени у старого дуба, схватился за ствол, и его тело содрогалось от спазмов, пока он пытался избавиться от того, что съел. «Луи. Луи. Луи». Он не помнил, как долго это продолжалось. Минуту? Десять? Час? Он знал только, что, когда он наконец поднялся, вытирая рот тыльной стороной ладони, он чувствовал себя пустым. Он повернулся и увидел Аластора, стоящего в дверях хижины. — Я съел его… — И он был вкусным, не так ли? — Да пошел ты на хуй! Нужно предупреждать о таком! Аластор залился пронзительным смехом, заходя внутрь хижины и потягиваясь. Никто не говорил, что рецепты дорогой матушки нельзя модернизировать! — Вечер действительно получился чудесным, Винсент! Уиттман ответа на данный комментарий не дал.