Дзен и искусство ухода за байком

Кисаки сжимал зубы и смотрел на дорогу из-за плеча Ханмы. Асфальт плыл перед глазами. Разметка то вытягивалась прямой линией, то вдруг расплывалась бесформенными пятнами, и стоило попытаться сосредоточиться на ней, как тошнить начинало сильнее. Плохо ему становилось постепенно: горло заболело ещё накануне в Осаке, а пока они ехали через Сикоку, Кисаки чувствовал, как поднимается температура. На короткой паромной переправе в Оиту он сидел, привалившись плечом к стене, и старательно убеждал себя, что причина только в усталости. К тому моменту, как паром причалил, его уже знобило. Сейчас, пока они ехали от порта, дрожь стала мелкой и непрерывной. Кисаки цеплялся за спинку сиденья, но пальцы слушались всё хуже, и ему пришлось напомнить себе, что падать с байка на полном ходу было бы крайне глупо. Он попытался выпрямиться, не смог и бессильно уткнулся лбом в спину Ханмы. Ханма среагировал сразу. Он сбросил газ, плавно перестроился к обочине и остановился. — Эй. Кисаки не ответил, на разговоры не было сил. Он только прикрыл глаза и сидел неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под одежду. Ханма обернулся, насколько позволяло сиденье. Посмотрел на Кисаки, потом снял перчатку и приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Жест был настолько будничным и при этом неожиданным, что Кисаки не успел отстраниться. — Ну вот, — сказал Ханма. — Я же говорил, что ты тогда замёрз. Кисаки хотел что-нибудь возразить, но во рту пересохло, язык, тяжёлый и распухший, отказывался ворочаться. Ханма натянул перчатку обратно. — Тут недалеко Беппу, — сказал он. — Поедем греться. Кисаки был против, но на спор не оставалось сил. Ханма снова завёл двигатель. На этот раз Кисаки не стал тянуться к спинке сиденья. Руки плохо слушались, и он просто вцепился в Ханму, закрыл глаза и постарался ни о чём не думать, пока байк наконец не остановился. Гостиница стояла на тихой улице, в стороне от большой дороги. Это было двухэтажное деревянное здание, потемневшее от сырости и времени. На гладких камнях у входа нарос мох, за низкой оградой виднелись ветви сосен. Кисаки чуть не потерял равновесие, когда слезал с байка. Пришлось ухватиться за сиденье и несколько секунд постоять неподвижно, дожидаясь, пока земля перестанет уходить из-под ног. В гостинице за стойкой сидела девчонка лет четырнадцати. Она подняла голову, когда они вошли, вежливо улыбнулась и тут же перестала улыбаться: её взгляд остановился на руках Ханмы. — Бабуль! — позвала девочка куда-то вглубь дома. Почти сразу из-за занавески вышла сухая старуха в синем кимоно. Она тоже первым делом посмотрела на руки Ханмы и нахмурилась. — У нас приличное место, — сказала она, сложив руки на груди. Ханма выдержал её взгляд без малейшего смущения. — Я просто дурак, — сказал он. — Не якудза. Ну вы же видите, стиль совсем другой. Старуха помолчала. Ещё раз посмотрела на его руки. Потом на Кисаки, который стоял рядом, вялый, с лихорадочным блеском в глазах, и был сосредоточен только на том, чтобы сохранить вертикальное положение. Наконец она кивнула и достала ключи. — Сейчас не сезон. Постояльцев немного, и те иностранцы. Не распугаете. Девочка вышла из-за стойки и повела их по коридору. Пол негромко поскрипывал под ногами. Одинаковые двери расплывались перед глазами, словно они шли по кругу. Лестница на второй этаж показалась неожиданно высокой, на середине Кисаки начал сомневаться, что доберётся до конца самостоятельно, но всё-таки заставил себя подняться. Их комната оказалась большой и почти пустой. По центру стоял небольшой столик, в углу негромко шумел обогреватель. За бумажной перегородкой темнел садик с замшелыми камнями и карликовыми соснами. Девочка поставила на стол чайник и чашки, поклонилась и быстро ушла. Кисаки медленно опустился на пол. Его бил озноб. Суставы ныли, тело казалось тяжёлым и будто не ему принадлежащим. Он потянулся к чайнику, но чашка заметно дрожала в руках, и пришлось осторожно вернуть её на стол. — Пошли, — сказал Ханма. Кисаки поднял голову не сразу. — Куда? Ханма кивнул в сторону двери. — В онсен. — Я не люблю общественные бани. — Поздравляю, — сказал Ханма. — Придётся полюбить. Возражение прозвучало бы убедительнее, если бы Кисаки мог сформулировать его до конца. Горячая вода при высокой температуре едва ли была разумным решением. Но для этого следовало признать вслух, насколько ему плохо, а потом ещё и найти силы спорить с человеком, который вряд ли стал бы слушать. Кисаки поднялся и пошёл следом. В купальне никого не оказалось. Это было единственным обстоятельством, которое делало происходящее хотя бы немного терпимым. Кисаки не любил раздеваться в присутствии посторонних. Одежда создавала необходимую границу, позволяла сохранить дистанцию даже тогда, когда люди оказывались слишком близко. Без неё он чувствовал себя незащищённым и поэтому особенно раздражительным. Ханму подобные вещи, разумеется, не беспокоили. В купальне пахло серой и мокрым деревом. Очки запотели почти сразу. Когда Кисаки снял их, мир распался на мягкие пятна света и тени. Вода оказалась слишком горячей. Кисаки медленно спустился по ступеням и сразу почувствовал, как кожу обожгло, а сердце забилось быстрее. Он устроился в дальнем углу, откинулся на каменный бортик и вытянул ноги. Ханма сидел напротив. Без очков было сложно разобрать выражение его лица. Остался только расплывчатый силуэт: длинные линии тела, расслабленные плечи, запрокинутая голова. Пар поднимался над водой белыми слоями, размывая очертания ещё сильнее. Кисаки отвёл взгляд и резко выпрямился. Мир тут же качнулся, каменный бортик ушёл куда-то в сторону, перед глазами потемнело. Он судорожно ухватился за край. Вода плеснула. Ханма тут же открыл глаза. — Эй. — Всё нормально, — сказал Кисаки. Голос был чужим и неубедительным. Он вылез из купальни, сделал один шаг к выходу и пошатнулся. Ханма выбрался из воды быстрее, чем Кисаки успел что-нибудь сказать. Подхватил его под локоть, придержал за талию, мокрая рука на мокрой коже. — Перегрелся, — сказал он. — Бывает. Идём. — Я сам… — Ага. Он вывел Кисаки в предбанник, завернул в юкату, не дав вытереться. Тёплые доски под ногами казались ненадёжными, всё вокруг плыло, и Кисаки позволил дотащить себя до комнаты, провалившись в тяжёлый сон сразу, как только его спина коснулась футона. Когда он проснулся, за окном было уже темно. Кисаки медленно сел. Жар немного отступил. Тело всё ещё ломило, горло болело, но мысли стали яснее. По крайней мере, теперь комната оставалась на месте, если не двигаться слишком резко. — Время ужина, — сказал Ханма, который сидел у окна и листал какой-то забытый постояльцами журнал. Кисаки хотел ответить, что не голоден, но желудок неприятно свело голодом от одной мысли о еде. Пришлось вставать и поправлять пояс на небрежно завязанной юкате. В столовой было тихо и тепло. Под потолком висели бумажные лампы, на высоких столах, рассчитанных, похоже, на приезжих туристов, уже стояли подносы с едой. За одним столом у дальней стены сидели двое. Женщина спиной к ним и мужчина в больших круглых очках. Кисаки сделал несколько шагов и замер. На одно короткое нелепое мгновение всё вокруг словно остановилось. Потом женщина обернулась на звук шагов. Весело и быстро сказала что-то своему спутнику на незнакомом языке. Свет лампы лёг на её лицо. Это была не Эмма. Конечно, не Эмма. Иностранка, лет на десять старше. Единственное, что было у них общего — длинные светлые волосы. Разумеется. Кисаки сел за ближайший свободный стол и поправил очки, хотя они и без того сидели ровно. В сегодняшнем горячечном сне Эмма к нему не приходила. Видимо, решила, что ему и без неё достаточно плохо. Ханма устроился напротив. Кажется, он заметил его реакцию, но ни о чём не спросил. Ужин прошёл почти в полной тишине. Кисаки ел медленно, потому что горло болело при каждом глотке. Ханма закончил быстро и некоторое время сидел без дела, разглядывая остатки еды на соседнем подносе. Когда стало очевидно, что Кисаки не собирается притрагиваться к рыбе, он без всяких церемоний переложил её себе. Кисаки проследил за движением палочек и ничего не сказал. После ужина они вернулись в комнату. Кисаки снял очки, положил их возле подушки и снова лёг, уставившись вверх. Без очков потолок был просто светлым пятном с тёмной полосой балки посредине. Несколько минут Кисаки молчал, прислушиваясь к шороху одеяла на соседнем футоне. Вопрос, который впервые пришёл ему в голову ещё под мостом после Йокогамы, никуда не исчез. Напротив, с каждым днём становился всё более навязчивым. — Ханма. — М? — Почему ты пошёл за мной? Ханма не ответил сразу. — Ещё в Мёбиусах, в самом начале, — добавил Кисаки. — Ты согласился. Но у тебя ведь не было личного интереса в моих планах. В полутьме послышалось шуршание. — Может, твои планы и были моим личным интересом, — сказал Ханма. Кисаки хмыкнул и не поверил. — Я серьёзно. — Я тоже. Ханма говорил спокойно и лениво, словно объяснял вещь настолько очевидную, что сам не вполне понимал, зачем Кисаки вообще понадобилось спрашивать. — До тебя всё было скучно. Знаешь, как будто мир вокруг был абсолютно бесцветный. А потом появился ты. Ты придумывал схемы, перестраивал их на ходу, если не получалось. Заранее знал, кто что сделает, куда пойдёт, кому поверит. Он помолчал. — И мне ты тоже отводил роль. Обычно довольно весёлую. А потом всё происходило так, как ты рассчитал. Люди говорили то, что должны были сказать. Лезли в драку, когда ты этого ждал. Предавали друг друга, если ты решал, что пора. Ханма весело хмыкнул. — И ты смотрел на всё это с таким видом, будто именно так мир и должен работать. Тебе нравилось, когда ты оказывался прав. — Разумеется, — сказал Кисаки и тут же закашлялся. Он отвернулся к стене и переждал приступ. Это было унизительно: пытаться звучать уверенно и вместо этого давиться собственным голосом. — Вот и мне нравилось. Ханма сказал это легко, почти небрежно. Кисаки не понял, имеет он в виду планы или что-то ещё. — Знаешь, это даже с лунными курицами было заметно. — Это была элементарная задача. — Не спорю. Несколько часов, которые Кисаки потратил на осакских школьников, и правда оказались лучшими за последние дни. Пока он оценивал людей, переставлял фигуры и объяснял очевидные вещи тем, кто не был способен додуматься до них самостоятельно, мир снова казался понятным. — Я тебя использовал, — напомнил Кисаки. — Знаю. — Тебя это устраивало? — А ты бы отказался, — спросил Ханма, — от бесплатных билетов в цирк, да ещё и в первый ряд? Кисаки вздохнул и откинулся на подушки. — Что и требовалось доказать. Я просто клоун. Все мои планы рухнули. Ничего не сработало. Изана мёртв. Теперь тебе скучно? Ханма засмеялся. — Ты даже не представляешь, как мне весело, Кисаки. Ответ не прояснял ровным счётом ничего. Кисаки хотел сказать об этом, но вместо этого чихнул. Потом ещё раз, уже сильнее, и раздражённо подтянул одеяло повыше. Рёкан был старым, и по полу тянуло сквозняком. Обогреватель шумел в углу, но холод всё равно забирался под одеяло снизу. Рядом зашуршало. — Не надо, — сказал Кисаки, но ответа не получил. Ханма подтащил свой футон вплотную к его, лёг рядом и одним движением набросил сверху своё одеяло. Кисаки успел только отвернуться, когда его сгребли в охапку с той же бесцеремонной уверенностью, с какой вытаскивали из онсена. Это было возмутительно, но Ханма был горячим, как печка. Кисаки чувствовал тяжёлую руку поперёк живота, чужое дыхание возле затылка и то, как спокойно Ханма устроился рядом, словно не допуская мысли, что его могут выставить обратно. Разбираться с этим сейчас не было сил. Кисаки закрыл глаза. В эту ночь ему никто не снился.