Дзен и искусство ухода за байком

Кисаки проснулся поздно, ближе к полудню. Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в потолок. Жар ушёл. Он оставил после себя слабость, но мысли прояснились, голова у Кисаки снова работала. Он чувствовал себя достаточно сносно, чтобы осознавать происходящее вокруг. Кисаки сел на футоне и немедленно нацепил на нос очки. В комнате было пусто. Скомканное одеяло Ханмы валялось рядом, а самого Ханмы нигде не было. Обогреватель по-прежнему негромко шумел в углу. За окнами серел пасмурный день. Кисаки перевязал пояс юкаты и вышел на открытую деревянную террасу, обращённую во внутренний дворик. Ханма сидел там босиком, в одних штанах и футболке, и Кисаки немедленно замёрз от одного взгляда на него. Перед Ханмой на низком столике стояла шахматная доска. Напротив расположился старик в тёмной куртке поверх домашнего кимоно — видимо, из семьи хозяев рёкана. Ханма курил и с сомнением разглядывал фигуры. Старик заметил Кисаки первым. — А, проснулся, — сказал он спокойно. — Лучше тебе? Не дожидаясь ответа, он передвинул ладью. Ход был быстрым и уверенным. — Уже лучше, — ответил Кисаки. Голос всё ещё звучал хрипло, но по крайней мере не настолько жалко, как накануне. — Хм, — сказал Ханма. Кисаки подошёл ближе и сел у края террасы, поджав под себя ноги. Партия была в разгаре. Судя по позиции, у Ханмы оставалось мало шансов, но он выглядел скорее заинтересованным, чем обеспокоенным. — Внук вот у меня, — обстоятельно рассказывал старик, двигая ладью, — бестолковый. Вон, как ты, верзила, вымахал, а ума ни на иену. Зачем татуировок набил? Да кто его знает? Родился и рос в этой своей Бразилии, а пару лет назад приехал на Кюсю — и давай дурью маяться. Скучно ему тут, видите ли. Ханма снова хмыкнул, делая ход. — Знакомая проблема. Старик смерил его взглядом. — Ты тоже не очень похож на образец здравомыслия. — Никогда не претендовал. Старик фыркнул и двинул пешку. — Минами-то наш полгода назад в Токио умотал. Говорил, там интереснее. Нашёл компанию таких же придурков. Потом письмо пришло: так и так, сидит. — За что? — спросил Ханма с вялым любопытством. — А кто его знает. За хорошее поведение не сажают. Кисаки молча смотрел на доску. Ханма мог закрыться конём. Это был единственный ход, после которого партия ещё не заканчивалась его поражением. Вместо этого Ханма немного подумал, передвинул слона и через два хода окончательно лишился возможности что-либо исправить. Старик поставил ладью рядом с королём. — Мат. — Похоже на то, — признал Ханма. Он затушил сигарету в пепельнице и откинулся назад, опираясь ладонями о доски террасы. Проигрыш, судя по всему, ничуть его не огорчил. Кисаки этого не понимал. Старик собрал фигуры в деревянную коробку и унёс доску с таким видом, как будто не ожидал другого исхода. Ханма лениво помахал ему вслед и первым направился обратно в комнату. Кисаки пошёл следом. Внутри было теплее, но ненамного. Он сел возле стола, подтянул край юкаты и посмотрел на чайник, оставленный на столе. Вода давно остыла. Ханма устроился напротив, оперся щекой на ладонь и уставился на Кисаки. — Вчера мы говорили о мотивах, — сказал он. — Мои ты знаешь. Теперь твоя очередь. Кисаки поднял глаза. — Не понимаю, о чём ты. — Зачем тебе всё это понадобилось? Отвечать не хотелось. Кисаки посмотрел в сад. За ночь там ничего не изменилось: те же тёмные камни, сосны и узкая полоска бледного неба над оградой. Где-то в глубине дома хлопнула дверь. — Мне нужна была власть, — сказал он наконец. — Власть сама по себе довольно скучная штука, — заметил Ханма. — Для чего она тебе была нужна? Деньги? Красивые вещи? Возможность приказывать всем подряд? Он помолчал, разглядывая Кисаки. — Девчонка? Кисаки слишком поздно понял, что изменился в лице. Ханма вскинул брови, а потом всхохотнул. — Серьёзно? Девчонка? Я ожидал от тебя более внятной мотивации. — Это не было единственной причиной. — Конечно, — согласился Ханма. Кисаки сжал губы. Он не обязан был ничего объяснять. Если оставить всё как есть, Ханма наверняка додумает себе что-нибудь идиотское. Представит всё в самом примитивном виде: Кисаки решил подмять под себя преступный мир из-за девчонки, которая не посмотрела в его сторону. И будет считать это достаточным объяснением. С другой стороны, что с того? Ханма вообще не был человеком, перед которым следовало оправдываться. — Я в основном был занят учёбой, — всё-таки начал он, не вполне понимая, зачем это всё говорит. — Мне не была интересна всякая ерунда. Друзья, школьные клубы, игры после уроков. Остальные относились ко мне соответствующе. Меня это устраивало. Ханма не перебивал. Улыбка у него всё ещё оставалась насмешливой, но взгляд стал внимательнее. — Ханагаки Такемити был идиотом, — продолжил Кисаки. — Слабым, ленивым и абсолютно бесполезным. Не умел думать на несколько шагов вперёд, ввязывался в драки, которые не мог выиграть. Лез вперёд, когда любой нормальный человек отступил бы. Кисаки сцепил пальцы. — Но Хина смотрела на него так, будто всё это не имело значения. Ей нравилось то, что он делает. Она в него верила. Хотя у него не было ни сил, ни мозгов, ни способностей. Ханма едва заметно усмехнулся, но ничего не сказал. — Я решил, что это несправедливо. Если ей нравится человек, который хочет стать гопником, значит, достаточно стать гопником лучше него. Не таким, как Ханагаки, а по-настоящему сильным — тем, кто действительно способен подняться наверх. Сейчас, произнесённое вслух, это звучало почти нелепо. Кисаки понимал это, но отступать было поздно, да и отказываться от собственных решений только потому, что Ханма мог найти их смешными, он не собирался. — Я хотел, чтобы она смотрела на меня так же, — сказал Кисаки. — Чтобы ей нравилось то, что делаю я. Как я строю планы, как всё складывается правильно. Он замолчал на мгновение. — Когда я думал о ней, мир становился другим. Как будто в нём появлялось больше красок. Я решил, что это, наверное, и есть влюблённость. Последние слова повисли в воздухе. Кисаки осёкся. Он вдруг с запозданием понял, что накануне вечером, в этой же комнате, уже слышал нечто похожее. Только тогда речь шла не о Хине, а о нём самом. Кисаки медленно поднял глаза. Ханма смотрел на него с широкой, почти мечтательной улыбкой, от которой становилось неуютно. — А, — сказал Ханма. — Так вот как это называется. Кисаки замер. — Не неси чушь. Ханма не ответил. Ещё секунду назад он сидел напротив, лениво подперев щёку рукой, а затем вдруг оказался совсем рядом. Кисаки успел только отшатнуться. Ханма подался за ним, резко, всем телом. Кисаки дёрнулся назад слишком поспешно, но опоры не хватило, он потерял равновесие и обнаружил себя лежащим на спине. Ханма навис сверху, упираясь ладонью в пол возле его плеча. Расстояние между ними исчезло почти полностью. Кисаки не успел решить, что делать. Он мог ударить, оттолкнуть, сказать что-нибудь достаточно резкое, чтобы вернуть происходящее в понятные рамки. Меньше всего он хотел показывать, что ему страшно, но, похоже, что-то всё-таки отразилось у него на лице. Веселье исчезло из глаз Ханмы мгновенно. Он замер, не приблизившись больше ни на сантиметр, а затем сразу выпрямился. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Я выйду проветриться, — сказал Ханма. Дверь за ним закрылась. Кисаки некоторое время не шевелился. Потом медленно сел. В комнате снова стало тихо. За окном ветер едва заметно шевелил ветки. Откуда-то из глубины рёкана доносились приглушённые голоса. Кисаки поправил очки. Страх был понятен. Ханма превосходил его физически настолько очевидно, что Кисаки даже не рассматривал прямое сопротивление как разумный вариант. В драке он не продержался бы и минуты. Пожалуй, не продержался бы и десяти секунд, если бы Ханма действительно решил чего-то добиться силой. Но Ханма отступил сразу. Проблема была в другом. Вместе со страхом пришло что-то ещё. Тяжёлое горячее ощущение внизу живота не исчезло после того, как Ханма ушёл. Напротив, только усилилось. Кисаки стиснул зубы. Это было глупо. С Хиной всё было просто. Он хотел, чтобы она выбрала его, потому что выбирать полагалось тех, кто был умён и успешен. Хотел заслужить её восхищение, доказать, что во всём превосходит Ханагаки. Он никогда не думал о ней… так. Он мог представить, как Хина улыбается ему, как смотрит с восхищением. Мог увидеть её рядом с собой в правильном, выстроенном им будущем. Но тело в этих картинах не участвовало. Хина была целью. Доказательством, что его схема верна. Ханма наклонился над ним, и Кисаки испугался. Но не только. Он закрыл глаза и тут же снова увидел Ханму слишком близко: светлые глаза, упавшие на лицо пряди чёлки, ладонь возле его плеча. То, как мгновенно исчезло с его лица веселье, когда он понял, что Кисаки испугался. Кисаки запустил руку под складки юкаты быстро, почти зло, и сжал себя через бельё. На секунду он застыл, прислушиваясь к тишине за дверью. Никто не шёл. Он лёг обратно на футон и снова коснулся себя. Перед глазами снова возникли отдельные, никак не связанные между собой моменты. Тяжёлая рука Ханмы поперёк живота прошлой ночью. Мокрые пальцы на талии в онсене. Его тело за слоями пара. Спокойное, лишённое всякого сомнения движение вперёд несколько минут назад. Кисаки зажмурился сильнее. Это не помогло. В голове снова прозвучало: “Так вот как это называется”. Он двигал рукой быстрее, чувствуя, как злость смешивается с возбуждением и только усиливает его. Всё закончилось быстро. Кисаки несколько секунд лежал неподвижно, тяжело дыша и глядя в потолок. Потом вытащил из коробки на столике несколько салфеток, торопливо вытерся и привёл одежду в порядок. Использованные салфетки он завернул ещё в несколько чистых и кинул в корзину. После этого сел на футоне и поправил очки. Теперь оставалось только сделать вид, что ничего не произошло. Это было бы значительно проще, если бы Ханма не вернулся почти сразу. Дверь отодвинулась. Он вошёл, остановился на пороге и посмотрел на Кисаки. Кисаки посмотрел в ответ. — Что? — спросил он слишком резко. Прозвучало плохо, будто он защищался. Ханма не ответил сразу. Он медленно задвинул за собой дверь, бросил взгляд на футон, на коробку с салфетками. Наверняка заметил и покрасневшее лицо Кисаки, и небрежно запахнутую юкату. По крайней мере, лицо у него стало такое, что Кисаки почти физически ощутил, как тот складывает одно с другим и приходит к единственному возможному выводу. Он понадеялся, что Ханма ничего не скажет. — Ты на меня дрочил? Кисаки застыл. Кровь резко бросилась в лицо. Нормальные люди никогда бы не спросили о таком вслух. Ханма, разумеется, нормальным не был. — Ты совсем больной? — растерянно спросил Кисаки. Ханма уселся напротив, будто разговор был самым обычным, и подпер подбородок рукой. — Ничего страшного. Я тоже на тебя дрочил. Кисаки на несколько секунд лишился способности говорить. — Не сейчас, — уточнил Ханма после короткой паузы. — А вообще. Много раз. Судя по лицу, реакцию Кисаки он счёл вполне удовлетворительной. — В следующий раз можем не мучиться по отдельности. Кисаки почувствовал, как снова краснеет шея. — Следующего раза не будет. — Как скажешь, — покладисто произнёс Ханма. Кисаки схватил ближайшую подушку и швырнул в него. Сам разозлился от своей реакции ещё в движении: уж слишком по-детски это вышло. Ханма легко поймал подушку одной рукой, не переставая ухмыляться.