юморист

Тепло внутри потихоньку отпускало. Илья перевёл дыхание — и вдруг вспомнил, что вообще-то слева от него уже несколько минут сидит молчаливый парень. Илья резко повернул голову. Парень за столиком выглядел... спокойным. Нормальным. Чёрная футболка, тёмные волосы, под глазами — тени, будто он давно не спал. Он смотрел ровно на сцену — и по лицу не было понятно, что он чувствует. — Привет, — сказал Илья и впервые за долгое время ощутил себя нелепо. Так нелепо, что в пору провалиться под землю или хотя бы отсесть. — Привет, — хрипло ответил парень, не улыбнувшись в ответ. — Ты не против, что я… — О, нет-нет, всё в норме, — слишком быстро заговорил он, поглаживая взмокшие стенки стакана. — Я Илья, — добавил он и сразу понял, что это прозвучало максимально тупо. Потому что парень и так уже понял, как его зовут, если сидел рядом и слушал разговор с барменами. Темноволосый никак не изменился в лице. И когда Илья заметил микродвижение его губ — то ли «приятно», то ли просто вздох — из больших колонок донёсся новый голос. На секунду Илья поймал себя на мысли, что боится тех, кто не улыбается ему в ответ. — Ребята, приве-е-ет! — заорал тощий мужчина, вскидывая руки. — Здрасьте всем! Илья врезался в стену безумной харизмы. «Так вот что хотел от нас Вадим Вадимыч», — пронеслось в голове обрывками студенческой жизни. — Недавно жена мне сказала: «Павлик, дай денег на эпиляцию». Я спрашиваю: «Лясь, а чё так много?». И знаете, что она ответила? «Ну там же лазером всё это делается». Зал затих. Девушки переглянулись в непонимании. — Лазером! — голос Паши сорвался. — И они все идут на эпиляцию лазером! Девчонки, это ла-а-азер! Посмотрите «Звёздные войны», они там планеты уничтожают этой хренью! Поддатые мужики заржали в голосину, хлопая по бёдрам наотмашь. Илья заливисто засмеялся, краем глаза заметив, как Парадеевич чуть качнул головой в сторону сцены — мол, этот хотя бы смешной. Кореш кивнул и вернулся к разливу пива. Яцкевич потянулся за милкшейком — и наткнулся на внимательные холодные глаза. Рука замерла, как в дурацком мультике. Голубые глаза смотрели глубоко в душу и казались неправильными здесь: в жарком клубе, с розовой подсветкой и комичными улыбками. Слишком... правдивыми. Илья сглотнул и сел ровно, по струночке. — Ну чё, я вам про своего скажу ребёнка, у нас Роберту уже пять лет — он ни разу не гулял один. Ни разу. Мне кажется, если я его выведу к подъезду и скажу: «Гуляй!» — он будет до восьми лет стоять и думать: «Что, блять, мужчина имел в виду?». У Ильи дрогнули плечи в сдавленном смешке. — А я всегда ходил один. Илья подумал — послышалось. Повернул голову. Парень уставился в стакан. Там плескалось что-то тёмное. — Чай? — удивился Илья. — У всех свои допинги, — пожал плечами Саша, отпивая вязкую жидкость. У Ильи округлились глаза. «Боже, зачем я сказал это вслух?». Щёки становились пунцовыми. Он надеялся, что в таком освещении это будет незаметно. Он сдавленно кашлянул, пытаясь прочистить горло от стыда. Сердце внутри верещало: «БЫСТРЕЕ НАЙДИ ТЕМУ ДЛЯ РАЗГОВОРА!». И впервые Илья мешкался. Сомневался. Чувствовал себя неловко. Но тут объявили перерыв — и это стало последним набатом. — О, я знаю этот бренд, — Яцкевич пытался звучать естественнее, указывая глазами на Vlone. — Живёшь один? — он усмехнулся, стараясь выглядеть дружелюбно. — Да, — чётко ответил Саша. Илья снова зашёл в тупик. Тяжело было вести односторонний разговор. — Ты любишь Фейса? — уже нервно улыбнулся он. Голубоглазый хмыкнул. — Слушал в трудные времена. Илья внутренне ликовал: парень начал открываться! — А почему трудные? — спросил он так невинно, что не хватало только блондинистых волос и накаченных губ. Саша посмотрел ему прямо в глаза. Илье стало неловко. За глупые вопросы. За улыбки. Да вообще за своё существование. — Эм... Прости, наверное, это личное, — тише сказал Илья, уставившись в пол. Парень даже не успокоил его — мол, «да всё нормально». Он просто смотрел и молчал, как тупая рыбка в аквариуме! Илья уже отвернулся, набирая в лёгкие воздух для тяжёлого выдоха, как парень едва слышно сказал: — Ты... не бойся меня. Я просто… — он замолчал, будто стрела сожаления уже прострелила насквозь, но потом быстро закончил: — не умею по-другому. Илья замер. Поражённо уставился на него. Внутри всё вспыхнуло — так ярко, что пришлось физически сдерживать себя, чтобы не ляпнуть что-то вроде «ты ж мой масенький, иди сюда». «Держись, Яцкевич. Не позорься». — Я... Всё нормально, правда. И… спасибо тебе, — это всё, что мозг Ильи посчитал не слишком позорным в ту секунду. Уголки его глаз тепло улыбнулись. Парень едва заметно дрогнул губами. — Поснимаешь, журналист? — кивнул на камеру Ильи. — Такие мыльные снимки я точно не хочу терять. Илья снова засиял, уже без опаски. — Так ты разбираешься в камерах? Блин, это так круто! — он повертел в руках свою ламповую Sony. — Я тут оператором подрабатывал, — ответил Саша и плавно встал. Только тогда Илья услышал, что объявляют следующего выступающего: — Саня Ермолаев, встречайте! За стойкой Парадеевич замер с бутылкой в руке. Кореш перестал наливать и вытер руки о фартук. Оба смотрели на сцену. Сказать, что у Ильи отвисла челюсть, — ничего не... Да бля, он был в ахуе! Все эти полтора часа с ним сидел Саша. Тот самый. Особенный. Неприкасаемый. Не такой, как все. И он. Разговаривал. С Ильёй. Ёбнуться, правда? — Ну что, насмеялись за сегодня? — снисходительно сказал Саша в микрофон. — Ну вот теперь послушаете, каково это — родиться в семье военных. Илья перестал дышать. Сжался так, как всегда сжимался в детском саду при просмотре фильмов про войну. Он ненавидел эту тему. Наверное, только политика раздражала его сильнее. Но он снимал. Саша же попросил. — Нет, вы не подумайте, что мой батя на фронте там с пулемётом, — усмехнулся Саша безрадостно, не меняясь в лице. — Он — кгбшник. А мать? Лечила таких, как он. Иногда мне кажется, что её я чаще видел с автоматом. Илья снимал, но почти не смотрел в видоискатель. Смотрел на Сашу. А пальцы сами нажимали кнопки — фокус, экспозиция, зум. Профессиональная привычка. — Знаете, когда я понял, что одному легче? — он обвёл взглядом зал, но Илье показалось — смотрит только на него. — В кадетке. А какой смысл? Через полгода опять куда-то валить, потому что «ну так надо, сам понимаешь». Какой смысл, если всё, чему ты должен научиться — это терпеть, молчать и быть молодцом? Сердце Ильи словно кто-то сжал изнутри. Как палец при сдаче крови — больно, но терпимо. И почему-то невозможно отвести взгляд. — Без смеха было невозможно. Прям как без мата, понимаете? — Саша снова обвёл зал взглядом. — Вы не подумайте, что я там типа ебануто сильный и готов идти на фронт. Ха, нет. Мы там хуи пинали всё свободное время. Ну, перед этим только подышать надо было правильно — чтобы не отправили на отжимания. И заправить кровать — чтобы слышно было, как простыня хрустит. Вы вообще знали, что крахмал умеет хрустеть? Я так и не понял, как это работает. Илья слушал и думал: на кой чёрт он родился таким эмпатом-придурком, которому всех жалко. — Мы устраивали такие вот стендапы в столовой, — продолжил Саша. — Бля, храни Господи наших кухарок, что никогда не сливали воспитателям. Иначе я бы там ёбнулся, клянусь. Из третьего ряда раздался голос: — Слушай, а посмешнее ничего нет? А то заебала эта хуйня про армию. Саша замолчал. Посмотрел в ту сторону. Мужик — крепкий, в рубашке с коротким рукавом, с цепью на шее — сидел, развалившись на стуле. Допивал виски. — Что, простите? — спросил Саша спокойно. — Говорю, давай повеселее. Вот я, например, служил. Реально служил, в Чечне был. А ты тут рассказываешь, какой несчастный, кроватку заправлял. Нехуй ныть. Зал затих. Кто-то обернулся. Саша усмехнулся. — О, ветеран, — сказал он, чуть наклоняя голову. — Служил, значит. И теперь сидишь в баре, пьёшь вискарь и учишь какого-то пацана жизни? Слушай, дядь, а где твоя медаль «За отъёбывание от молодых»? Мужик медленно встал. — Ты чё сказал, щенок? — Тот, кто реально служил, не ходит и не доказывает. А ты просто обиделся, что я правду сказал. — Ты, падаль… — мужик сорвался с места. Он ударил первым. Саша не успел уклониться — кулак прилетел в скулу, голова мотнулась в сторону. Кровь брызнула из разбитой губы. Зал ахнул. Но Саша не упал. Устоял. Сплюнул кровь на пол и посмотрел на мужика. Спокойно. Как на пустое место. — Всё? — спросил тихо. Мужик замахнулся снова, но Саша уже перехватил руку — всё правильно, кадетка. Там не только отжимания были. Илья за секунду подбежал к сцене. — Хватит! — вырвалось у него. — Пожалуйста, не надо! Давайте просто… успокойтесь! Мужик оттолкнул его. Легко, как муху. Илья почти упал, но удержался за край сцены, больно ударившись ладонью о дерево. — Слышь, ты чё, охренел? — к ним подскочил мужчина с соседнего столика. — Ты зачем пацана трогаешь? Он тебя не бил. Сядь. — А ты кто такой? — Я тот, кто вызовет полицию, если ты не сядешь. Мужик посмотрел на него, потом на Илью, который уже стоял рядом с Сашей. Илья не закрывал его — он просто был рядом. Близко. Так близко, что чувствовал, как Саша тяжело дышит. — Пидоры, — бросил мужик и сам пошёл к выходу, сплюнув на пол. Илья моргнул. Слово повисло в воздухе — грязное и липкое. Он боялся посмотреть на Сашу. Боялся, что тот сейчас отстранится. Скажет что-то вроде «иди отсюда». Или просто уйдёт. Но Саша не ушёл. Он даже не изменился в лице. Только посмотрел на Илью — спокойно, как будто спрашивал: «Тебя это задевает?». Илья мотнул головой. И соврал. Потому что задевало. Но не так, как могло бы задеть раньше. — Ты как? — спросил он, и голос дрожал. — Саш, ты как? Он протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но Саша отшатнулся — не резко, скорее инстинктивно. Как будто не привык, чтобы его трогали, когда больно. — Нормально, — хрипло ответил Саша, отводя взгляд. — У тебя кровь, — Илья всё равно потянулся — на этот раз к его лицу, к разбитой губе, но Саша перехватил его запястье. Не сильно, но точно. — Не надо, — сказал тихо. Илья замер. Чувствовал пальцы Саши на своей руке — холодные, чуть липкие от крови. И не отводил взгляда. — Дай хотя бы помочь, — прошептал он. Саша посмотрел на него. Долго. И отпустил. — Помоги, — выдохнул он. Илья аккуратно взял его под локоть. Саша не отстранился. Они стояли так несколько секунд — Илья поддерживал, Саша тяжело дышал, и между ними было что-то, что не влезало в слова. Ермолаев шагнул к микрофону. — Не клоуны. Мы юмористы, — сказал он. — У меня всё, спасибо. Из колонок полился глубокий бас и текст, который Илья знал наизусть. Зал молчал. Потом кто-то зааплодировал. Один. Потом другой. Потом все. — Сань, ты прикалываешься? — Илья пытался перекричать Фейса, подходя ближе. — Тебе в больницу надо. — Ты со мной? — ответил Саша вопросом на вопрос, пытаясь выпрямиться. Илья хотел снова взять его под руку, помочь, но Саша мягко оттолкнул его. — Не надо, — повторил он. — Но я хочу, — сказал Илья. Саша посмотрел на него. С разбитой губой, с капающей на футболку кровью. И почти незаметно кивнул. — Тогда иди рядом, — сказал он. — Но... не трогай. Илья кивнул. И пошёл рядом, смотря, как Саша прижимает ладонь к разбитой брови, как хромает, как тяжело дышит. И ничего не мог с собой поделать — ему хотелось плакать.