Пепел былого обожания

Ци Жун шагал прочь, уже в своем настоящем обличии, и каждый его шаг по влажной земле отдавался в голове приятным ритмом. Ему было чертовски весело. Тот факт, что он остался практически в чем мать родила, совершенно не портил ему настроения — наоборот, это добавляло ситуации особого, извращенного драйва. — Ха! — Ци Жун выдавил из себя мерзкий, захлебывающийся смешок. — «Ох, Ци Жун спасибо тебе большое, ты такой добрый!» Тьфу, смотреть тошно! Он шел, размахивая руками, будто дирижировал невидимым оркестром своего собственного триумфа. Ему было плевать, что кожа на ступнях уже начинает саднить от холодной земли. Главное — это победа. Он не просто отдал шмотку, он оставил на этом святоше свой след. Теперь Се Лянь будет кутаться в это ханьфу, вдыхать его запах и... В лесу стало подозрительно тихо. Слишком тихо. Даже птицы, кажется, заткнулись, чтобы не слушать этот бред. Ци Жун замер, чувствуя, как по спине пробежал настоящий, ледяной холодок — и не от ветра. — Стоп... — он моргнул, глядя на свои босые, перепачканные в грязи ступни. — О чём я, нахуй, вообще думаю?! Он огляделся. Темнота, деревья, сырость. И он. Посреди всего этого дерьма. Без ханьфу, без денег, без здравого смысла — Твою же мать! — Ци Жун замер, и его лицо из самодовольного превратилось в маску чистого, неразбавленного ужаса. — Какого хрена?! Он резко схватился за грудь, где только что ощущал триумф, но наткнулся лишь на пронизывающий холод. Черт! Он же реально отдал свою единственную нормальную вещь! — Да что со мной не так?! Путь до дома занял вечность. Ци Жун плелся по лесу, уже не выкрикивая оскорбления, а просто тихо и злобно ворча под нос. Холод пробирался под кожу, а мысли о Се Ляне и его «святости» сменились тупым желанием просто оказаться в тени. Наконец, сквозь густые заросли, показался зев пещеры. Ци Жун вошел внутрь, даже не потрудившись зажечь огонь. В темноте его глаза привычно начали различать очертания камней и груды всякого хлама, разбросанного по углам. — Ну и дыра... — пробормотал он, пиная ногой какой-то обломок кости. Ци Жун влетел в главный зал пещеры, едва не выбив дверь ногой. Внутри стоял привычный запах сырости и какой-то дряни, которую его слуги постоянно разводили. Он замер, оглядываясь по сторонам, словно искал повод для новой вспышки гнева. — Эй! Вы, куски дерьма! — заорал он, и его голос эхом разлетелся по сводам. — Я вернулся! Живы еще, придурки? Или уже перегрызли друг другу глотки без моего присмотра? Его шаги гулко чеканили ритм по неровному полу, а эхо его собственного голоса, казалось, насмехалось над ним из самых темных углов. В пещере было подозрительно тихо. Ни звука копошащихся слуг, ни привычного шума — только этот мерзкий, давящий запах гнили. — Эй! — он снова рявкнул, уже громче, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Где этот мелкий засранец?! Ци Жун уже готов был выдать тираду о том, какие все вокруг никчемные, как вдруг из тени выскочило маленькое пятно. Гуцзы, не соображая ничего, на полной скорости врезался в его ногу, обхватив её руками. — Папа! — радостно завопил ребенок, задрав голову вверх с такой искренней улыбкой, что это даже резало глаза. Ци Жун буквально подскочил на местечке, едва не потеряв равновесие. — Твою же... — Ци Жун замер, глядя сверху вниз на это маленькое недоразумение, которое вцепилось в его штанину так, будто это был спасательный круг. — Ты чего орешь, придурок?! Ты мне сейчас все ноги переломаешь! Он попытался стряхнуть руки ребенка, но Гуцзы только крепче прижался, сияя так, будто Ци Жун только что вернулся не из леса в обносках, а с горой золота. — Папа, ты долго! — Да хватит уже! — Ци Жун картинно закатил глаза, хотя внутри что-то неприятно кольнуло от этого «папа». — Отцепись от меня, мелкая зараза! Ты мне всю одежду измял, смотреть тошно! Он попытался выглядеть максимально угрожающе, но в полумраке пещеры, с этим вопящим ребенком у ног, он больше походил на разгневанного, но совершенно беспомощного кота. — Да не ори ты мне в ухо, мелкий ты паршивец! — Ци Жун всё-таки не выдержал и грубовато, но без реального намерения ударить, отпихнул малого от своей ноги. — У меня голова раскалывается, а ты тут со своими воплями! Гуцзы на секунду шмыгнул носом, его лицо приняло обиженное выражение, но он тут же снова расплылся в улыбке, явно не принимая ворчание всерьёз. — Всё, отвали! Я устал, я голодный, и вообще, я сегодня чуть не сдох! — Ци Жун попытался обойти мальчишку, делая вид, что он максимально занят своим скверным настроением. Но Гуцзы только и ждал этого. Он ловко перехватил его за край ханьфу, едва не заставив Ци Жуна снова споткнуться о камни. — Ты принёс что-нибудь? — с надеждой спросил ребёнок, заглядывая ему в глаза. — Ты принёс сладостей?! — Сладостей?! Ты издеваешься?! — Ци Жун едва не поперхнулся от такой наглости. Он посмотрел на Гуцзы так, будто тот только что попросил его сожрать целую гору демонов. — Я тебе что, торговец печеньем? Я — великий и ужасный, между прочим! Он попытался напустить на себя максимально грозный вид, но Гуцзы даже глазом не моргнул, продолжая тянуть его за край одежды. — Да чтоб тебя... — Ци Жун шумно выдохнул, прикрыв глаза рукой, словно моля о терпении. — Ты хоть понимаешь, насколько ты наглый мелкий паразит? Я пришёл домой убитым, а ты тут со своими сладостями! Он проворчал это так громко, что эхо в пещере отозвалось его же ругательствами, но, всё же, не выдержав взгляда Гуцзы, полез в глубокий карман на поясе. — На, подавись! — буркнул Ци Жун, с грохотом выуживая из широкого рукава аккуратный, завернутый в чистую шелковую ткань сверток. Внутри лежали крупные, идеально сохранившиеся засахаренные ломтики персика — ароматные и яркие, совсем не похожие на ту грязь, что обычно водится в этой пещере. Гуцзы уставился на персики так, будто перед ним лежали не фрукты, а настоящие сокровища из забытых легенд. Его глаза расширились, а рот непроизвольно приоткрылся. Секундная пауза — и он с восторженным визгом вцепился в сверток. — Персики! Настоящие! Папа, ты лучший! — закричал он, едва не раздавив плоды в попытке поскорее их откусить. — Всё, хватит с меня этого цирка, — буркнул Ци Жун, разворачиваясь, чтобы уйти вглубь пещеры. Он сделал шаг, стараясь выглядеть максимально пафосно и безразлично, но Гуцзы, не переставая жевать, вдруг протянул ему самый сочный, самый большой кусок персика. — На, папа, попробуй! Самый сладкий! — промямлил малец с полным ртом. Ци Жун замер. Он посмотрел на этот липкий, блестящий от сахара кусок, потом на сияющую мордашку ребёнка. Ци Жун стоял неподвижно, глядя на этот протянутый, липкий кусок фрукта. Внутри него боролись привычное раздражение и что-то совершенно новое, пугающее своей теплотой. Он ненавидел слабость, ненавидел это чувство, но... глядя на то, как светятся глаза Гуцзы, он чувствовал странный, почти забытый прилив спокойствия. Ци Жун смотрел на этот липкий персик и чувствовал, как в груди что-то неприятно, но в то же время сладко сдавливает. Он ведь мог бы просто отмахнуться. Мог бы и прикрикнуть так, что малец забился бы под камень. Но... рука не поднималась. Ци Жун шумно фыркнул, едва заметно дернув плечом, и всё-таки выхватил кусок персика из липких детских пальцев. Он впихнул его в рот почти с яростью, словно это была не сладость, а какая-то улика, которую нужно немедленно уничтожить. — Слишком сладко, аж зубы сводит, — проворчал он, стараясь скрыть, как на самом деле этот вкус отозвался в нём чем-то тёплым Гуцзы, увидев, что Ци Жун всё-таки взял персик, буквально просиял. Его совершенно не смутило это напускное недовольство и ворчание про «зубы сводит». Для мальчишки это был знак: «Ему понравилось! Он меня услышал!» — А я же говорил, что сладкий! — радостно выкрикнул ребёнок, хлопая в ладоши и едва не подпрыгивая на месте — Ешь-ешь, папа, ещё много осталось! Это полезнее чем люди, папа! Гуцзы, не переставая уплетать персик, вдруг резко замер и уставился на Ци Жуна своими огромными, сияющими глазами. В них заплясали озорные чертята. — Папа, раз ты такой добрый сегодня... — он сделал паузу, выжидая эффект, и широко улыбнулся — пойдём гулять! Ну, пожалуйста! Пойдём к речке, или на поляну, где бабочки! — Гулять? Ты издеваешься? — Ци Жун картинно закатил глаза, делая вид, что его крайне возмущает эта наглость. — У меня дела! Важные дела! Я не собираюсь за тобой по кустам бегать и ловить тебя, если ты решишь в какую-нибудь нору залезть! Но Гуцзы уже не слушал. — Папа, ну пойдём! Ну пожалуйста! — Гуцзы уже не просто просил, он вцепился своими липкими от персикового сока ладошками в край лазурного ханьфу, которое Ци Жуна успел только недавно переодеть, и начал тянуть его в сторону выхода. — Там солнце красивое, и я видел кролика! Пойдём, ну! — Эй! Отцепись, мелкий! Ты мне всю одежду испачкаешь! — Ци Жун попытался высвободить руку, но сделал это так неумело, что было ясно: он даже не пытается по-настоящему сопротивляться — Да отвяжись ты! Ну всё, всё! — Ци Жун в последний раз попытался картинно вырваться, но Гуцзы только крепче вцепился в ткань, глядя на него своим самым невозможным, «щенячьим» взглядом. — Чёрт бы тебя побрал... Ладно! Пошли! Только если ты начнешь ныть, что устал или что там колючки, я тебя брошу прямо в этих кустах и уйду! ***** — Папа, смотри! Цветочек! — Гуцзы вдруг резко замер, едва не споткнувшись, и с нескрываемым восторгом ткнул пальцем в какой-то пожухлый, облезлый сорняк, который чудом выжил в трещине между камнями. — Какой ещё цветочек? — Ци Жун скривился, подходя ближе, но всё же невольно скользнул по растению взглядом. — Это не цветочек, а говно какое-то — отрезал Ци Жун, поморщившись от вида этого чахлого растения. — И вообще, убери свои клешни, испачкаешься, мелкий гад! Но Гуцзы, кажется, вообще не услышал его протеста. Вместо того чтобы отстраниться, он, наоборот, с ещё большим азартом попытался выкорчевать этот несчастный сорняк из камня. — Он просто спит, папа! Ему нужно тепло! — — Спит? Он сдох, придурок! — Ци Жун едва не схватился за лицо, чувствуя, как у него начинает дергаться глаз. — Растения не спят, они либо растут, либо превращаются в труху, как эта хуйня! Он сделал шаг вперед, чтобы перехватить руки Гуцзы, пока тот окончательно не разворотил себе ногти об эту скалу. — Да не копайся ты в этой грязи... — начал было Ци Жун, но не успел договорить. Гуцзы, увлечённый своим «спящим» цветком, слишком резко дёрнулся, зацепился ногой за выступающий корень и, потеряв равновесие, полетел прямо лицом вниз, на острые камни. В голове у Ци Жуна на мгновение стало пусто, даже крик застрял в горле. Но тело сработало само, быстрее мысли. Резкий рывок, и пальцы Ци Жуна мертвой хваткой впились в воротник ханьфу мальчишки. Он буквально выдернул Гуцзы из полета за миллиметр до того, как тот впечатался лбом в скалу. Тишина. Только тяжёлое, рваное дыхание Ци Жуна разносилось по тропе. — Твою мать... — выдохнул он, чувствуя будто его мертвое, не способное на биение сердце, колотит в рёбра, словно сумасшедшее. Ци Жун стоял, тяжело дыша, и всё ещё сжимал воротник Гуцзы так, будто тот был единственным якорем в этом чертовом мире. Его взгляд метался по лицу мальчишки, проверяя — нет ли крови, нет ли синяков. Только когда он понял, что пацан цел, злость — или то, что он привык называть злостью — вернулась к нему. — Ты... ты совсем дурак?! — рявкнул он, хотя голос предательски дрогнул. — Ты решил прямо тут копыта отбросить?! Я же говорил — не лезь! Гуцзы замер, уставившись на Ци Жуна снизу вверх. Он не плакал, но в его глазах отразилось полное непонимание: почему тот, кто только что спас его, теперь орет так, будто хочет съесть на завтрак. Мальчишка шмыгнул носом и, вместо того чтобы оправдываться, просто подался вперёд, ткнувшись лбом в живот Ци Жуна Ци Жун замер, чувствуя, как маленькая голова прижалась к его животу. Он стоял, выпрямившись как струна, и не знал, то ли его ударить по затылку за такую наглость, то ли... то ли просто не отталкивать. Его руки всё ещё мелко дрожали, и он судорожно пытался унять этот тремор, делая вид, что просто злится. — Ну... и чего ты прилип? Гуцзы ничего не ответил. Он только сильнее уткнулся носом в лазурную ткань ханьфу, тихо шмыгнув. Тишина вокруг стала какой-то слишком густой, почти осязаемой. Ци Жун почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось. Весь его боевой запал, вся эта напускная ярость... испарилась, оставив только глухую, давящую тревогу. Он чертыхнулся про себя — чертов мелкий, чертовы камни, чертово сердце. Ци Жун шумно выдохнул, словно сбрасывая с плеч невидимый груз. Он всё ещё чувствовал, как сердце колотится о рёбра, но ярость окончательно сменилась какой-то странной, тягучей усталостью. Он неловко замялся, глядя на макушку мальчика, а потом, чертыхнувшись едва слышно, всё же опустил руку. Его пальцы, всё ещё немного подрагивающие, зарылись в непослушные волосы Гуцзы Ци Жун неловко похлопал Гуцзы по затылку — жест получился резковатым, но в нем не было злости. Он на самом деле просто пытался заставить пацана отстраниться, чтобы не чувствовать себя таким... уязвимым. — Всё, хорош, — буркнул он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно. — Намочил мне все ханьфу своим носом. Вставай давай, а то ноги отсохнут тут стоять. — Папа, папа, смотри! Там клад! — Гуцзы закричал так, что, казалось, птицы с деревьев разлетелись. Он сорвался с места, забыв про всё на свете. — Да какой ещё клад, идиот?! Ты вообще соображаешь?! — Ци Жун брезгливо отмахнулся от колючего куста, который попытался вцепиться ему в одеяния, и поплёлся следом, всю дорогу бормоча что-то про «бесполезную трату времени» и «несносных мелких гадов». — Гляди! Гляди, папа! Настоящее сокровище! — Гуцзы уже вовсю продирался сквозь заросли, едва не сбивая Ци Жуна с ног своими размашистыми движениями. Гуцзы замер у корней старого дуба, указывая на что-то в грязи. Ци Жун подошел, уже готовясь выдать тираду о том, какой мелкий пацан разочаровашка, но замер. В прелых листьях, среди кучи гнили, тускло поблескивал осколок старого зеркала. Обычная побитая стекляшка, ни цента не стоящая. — И это всё? — Ци Жун приподнял бровь, глядя на потемневшее стекло, и его лицо скривилось в такой гримасе, будто он только что съел лимон. — Ты из-за этой херни меня через все эти колючки тащил? Серьёзно? — Ты и вправду разочарование, малой, — Ци Жун фыркнул, скрестив руки на груди и глядя на сияющего пацана с нескрываемым скепсисом — Искатель приключений недоделанный... Глядишь, завтра еще и ржавую консервную банку за корону примешь. Он картинно закатил глаза, но, вопреки своим словам, не двинулся с места. — Это не херня, папа! Это... это волшебное зеркало! — воскликнул он и, не дожидаясь ответа, припустил вперёд по тропинке, едва не спотыкаясь на ходу. — Эй! Стой, придурок! Куда ты несёшься?! Спустя какое-то время лес наконец расступился, и перед ними показались окраины небольшой деревушки. В нос тут же ударил густой, дразнящий аромат: где-то неподалёку жарили мясо на углях, и к этому примешивался запах свежего хлеба. Живот Ци Жуна предательски заурчал, напоминая, что его ворчание не наполнит желудок. — Папа! А я говорил, что зеркальце волшебное! Смотри, куда оно нас привело! — Волшебное, ага, как же, — фыркнул Ци Жун, хотя в глубине души признал: пацан был чертовски прав, и этот запах сейчас был единственным, что удерживало его от того, чтобы не развернуться и не уйти обратно в лес. — Обычное совпадение. Просто мы шли в сторону людей, идиот. Он покосился на Гуцзы, который так и светился от гордости за свою «магию», и неохотно махнул рукой в сторону ближайшей таверны, откуда тянуло особенно аппетитно. — Ладно, ладно, великий маг, — буркнул Ци Жун, хватая Гуцзы за воротник его одежд и направляя его в сторону лавки. — Пошли уже, «волшебник». Раз уж твоя побрякушка привела нас к еде, то хотя бы не заставляй меня ждать, пока я от голода тут сознание потеряю.— хотя и демонам не нужна пища, но Ци Жун уже приличное время не ел человечену, и пытается найти ей хорошую замену Они свернули на узкую улочку, где было людно. Шум толпы, звон посуды и этот невыносимо вкусный запах... Ци Жун почувствовал, как внутри всё наконец-то расслабляется. Они нашли какой-то покосившийся столик в углу таверны. Внутри было жарко, пахло дымом и специями. Ци Жун с облегчением опустился на скамью, чувствуя, как гудят ноги. — Сиди смирно, — бросил он, когда Гуцзы попытался запрыгнуть на стул, едва не задев локтем проходящего мимо слугу. — И убери свою стекляшку, не хватало еще, чтобы тебя за вора приняли. Вскоре перед ними выставили две миски с дымящимся рагу и кусок свежего хлеба. Запах был просто божественный, и даже Ци Жун не удержался — он схватил кусок хлеба и начал поедать его, соблюдая все приличия столового этикета, все же он какой никакой хоть и не сын, но жил в императорской семье, почти не чувствуя вкуса из-за дикого голода. — Ого! — воскликнул Гуцзы, но вместо того, чтобы схватиться за ложку, он вскочил и подлетел к подошедшему слуге, тыча ему прямо под нос своим заляпанным осколком. — Смотрите! Это настоящее магическое зеркало! Оно вас нашло! Слуга замер, глядя на осколок, который едва не проткнул ему нос. Он медленно перевел взгляд на пацана, потом на Ци Жуна, и в его глазах читалось только одно: «За что мне это?» — Магическое, говоришь?.. — пробормотал он, вытирая руки о фартук и отодвигаясь назад. Слуга лишь тяжело вздохнул, пробормотал что-то невнятное про «бешеных детей» и, быстро развернувшись, поспешил к стойке, стараясь не встречаться с ними взглядом. Несколько человек за соседними столами обернулись, перешептываясь и хихикая. Когда с едой было покончено, а таверна осталась позади, они двинулись в сторону пещер. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в какой-то нереальный, кроваво-оранжевый цвет. На душе стало непривычно спокойно — сытый желудок творил чудеса. — Ну и чего ты на меня так пялишься? — буркнул Ци Жун, заметив на себе взгляд Гуцзы. Тот шёл рядом, прижимая к себе своё «зеркальце», и в его глазах всё ещё плясали чертята. — Папа, а если зеркальце нас привело к еде, значит, завтра оно приведёт нас к чему-то ещё круче! — К чему-то круче? — Ци Жун издал короткий, сухой смешок, почти похожий на лай. — Ага, конечно. Завтра оно тебя приведет прямиком в ближайшую яму или в лапы к какому-нибудь голодному кабану. Хватит уже фантазировать, мелкий. Магия -это сказки для тех, кому нечем заняться, кроме как искать мусор в лесу. Пока они шли, Гуцзы то и дело отвлекался от дороги, наклоняясь к придорожным кустам. Он так увлечённо ковырялся в траве, что Ци Жун даже на секунду перестал ворчать, наблюдая за этим мельтешением В какой-то момент Гуцзы затормозил, и когда он снова поровнялся с Ци Жунoм, в его руках красовался довольно пышный венок из диких красных цветов. Он выглядел в лучах заходящего солнца так, будто был сделан из настоящего огня. — Папа, смотри! — выпалил он, протягивая венок. — Это тоже магия! — Ты че, совсем с катушек съехал?! — Ци Жун едва не споткнулся, когда перед самым его носом замаячил этот красный венок. — Какая еще магия? Это просто сорняки, которые через неделю завянут и сгниют! Убери это немедленно, ты выглядишь как дурак! — Ну па-а-апа! — заныл Гуцзы, и в его голосе не было ни капли страха, только чистое, неразбавленное упрямство. — Он тебе пойдет! Красный — это же цвет силы!* Он рванул вперед, пытаясь подкараулить Ци Жуна сбоку. Ци Жун резко затормозил, когда красный цвет венка на мгновение ослепил его. Перед глазами, как в кошмаре, всплыл этот невыносимый придурок в алых шелках. Этот самоуверенный, наглый, одноглазый пес... Едва они переступили порог пещеры, надеясь на отдых и покой, как тишину мертвым грузом придавил чей-то чужой, резкий и требовательный голос: — Где ваш хозяин?! Не успели они сделать и пары шагов вглубь, как тишину пещеры буквально вспорол очередной, на этот раз дикий и полный ужаса крик. Он оборвался так же резко, как и начался, оставив после себя лишь гулкое эхо. Они прошли вглубь, и свет факелов выхватил из темноты картину, от которой кровь застыла в жилах. Среди тел слуг, чья жизнь оборвалась так нелепо и быстро, стоял он. Хуа Чэн. Тот самый, в алом, воплощение спокойной и смертоносной ярости. Он допрашивал оставшихся с таким видом, будто ломал сухие ветки, а не жизни демонов Гуцзы, дрожа всем телом, буквально врос в ногу Ци Жуна, прячась за его спиной. Малыш не плакал — у него просто не хватало на это сил, он только судорожно вцепился в ткань его одежды. Ци Жун чувствовал, как по спине ползут ледяные мурашки Хуа Чэн медленно, почти лениво, повернул голову. Его взгляд, холодный и острый, как лезвие, вонзился в Ци Жуна. Воздух вокруг него буквально вибрировал от ярости — тяжелой, душной, не оставляющей шанса на вдох. Он не просто смотрел, он выносил приговор. — Нашел... —