Пепел былого обожания

Воздух в пещере стал таким густым, что его, казалось, можно было резать ножом. Ци Жун чувствовал, как холодный пот струится по спине, а пальцы, которыми он судорожно сжимал край одежды Гуцзы, мелко дрожали. В голове набатом била одна мысль: «Всё, конец». Хуа Чэн не просто приближался — он наступал, как сама неотвратимая смерть Ци Жун почувствовал, как внутри закипает не страх, а какая-то безумная, ядовитая злость. — Ой, посмотрите-ка, кто вылез из своей конуры! — Ци Жун сощурился, и на его губах заиграла кривая, издевательская ухмылка, хотя внутри всё буквально скручивало от напряжения. — Всё так же бегаешь хвостиком за своим принцем? Ухмылка Ци Жуна еще не успела стереться с лица, когда мир вокруг него взорвался. Хуа Чэн не стал отвечать словом — он просто сократил дистанцию в одно мгновение. Тяжелая ладонь, словно сделанная из железа, врезалась Ци Жунe прямо в челюсть. Глухой, страшный звук удара разнесся по пещере. Ци Жун даже не успел осознать, что произошло. В глазах потемнело, а во рту мгновенно разлился металлический вкус крови. Прежде чем он успел что-то выдать в ответ, Хуа Чэн схватил его за волосы, заставляя задрать голову, и с чудовищной силой впечатал его лицом в каменный пол. Раздался оглушительный треск Гуцзы замер, вцепившись в собственную одежду так сильно, что костяшки пальцев побелели. Весь мир для него сузился до этой точки, где тело Ци Жуна встретилось с полом. Громкий треск камня ударил по ушам сильнее, чем любой крик. Мальчик не закричал. Он не смог. Он просто стоял, широко раскрыв глаза, и смотрел на то, как по треснувшей поверхности пола расползается темное пятно Ци Жун судорожно вдохнул, и из его рта вместе с кровавой пеной вырвался хриплый, захлёбывающийся смешок. Камень под его лицом всё ещё вибрировал от удара, но даже сквозь этот ад он умудрился выдавить подобие улыбки. — И это... всё, на что ты способен, вшивый пес!? — Ци Жун с трудом приоткрыл один глаз, и в его взгляде, затуманенном болью, всё ещё плясали черти. Он выплюнул сгусток крови прямо на треснувший пол, прямо под ноги Хуа Чэну. Он захлебнулся кашлем, но тут же снова выдавил из себя мерзкий, торжествующий оскал. Хуа Чэн замер. Он не дрогнул, не вскипел от ярости и даже не изменился в лице. Напротив, его взгляд стал пугающе чистым, словно он смотрел не на живое существо, а на раздавленное насекомое, которое продолжает беззвучно дергаться. Это спокойствие было тяжелее любого удара. Он медленно, почти лениво, перевёл взгляд с окровавленного лица фонаря на лужу крови на полу, а затем снова посмотрел ему прямо в глаза. Князь демонов сделал шаг вперёд, и этот звук — его спокойный, размеренный шаг по камню — прозвучал громче, чем предыдущий удар. Он наклонился к самому лицу Ци Жуна, так близко, что тот мог почувствовать холод, исходящий от него. — Ты так уверен в своей неуязвимости? — тихо, почти ласково произнёс он. Только в этом шёпоте не было ни капли тепла, только смертный приговор. Ци Жун попытался дернуть уголком губ в очередной издевательской ухмылке, но вместо этого лишь хрипло выдавил: — А чт... — Он не успел договорить. Хуа Чэн резко схватил его за горло, лишая возможности даже вдохнуть, и с такой силой впечатал затылком в стену пещеры, что по камню побежали трещины. Звук был такой, будто лопнула толстая ветка. Гуцзы стоял, не шевелясь, словно его самого превратили в соляной столп. Его маленькие ладошки всё ещё судорожно сжимали край рубашки, но он перестал дышать. В ушах стоял мерзкий, гулкий звон, а перед глазами всё плыло. Когда затылок Ци Жуна с глухим стуком встретился со стеной, мальчик даже не вздрогнул. Он просто смотрел, широко распахнув глаза, в которых застыл первобытный ужас. Он не понимал, как человек может быть настолько... нечеловеческим. Тишина в пещере, ставшая почти осязаемой, была разорвана в клочья. Этот крик не был похож на человеческий голос — это был надрывный, почти звериный вопль, в котором смешались ужас, боль и отчаянная надежда. — Не... Не трогайте моего папу! — вскрикнул Гуцзы, и его голос сорвался на хриплый, болезненный плач. Он сам не понял, как это вырвалось, как его ноги, ставшие ватными, дернулись вперед. Хуа Чэн замер. Его пальцы, всё еще сжимавшие горло Ци Жуна, напряглись так, что костяшки побелели еще сильнее. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону мальчика. В его глазах не было ярости — там было ледяное, ошеломленное недоумение. Ци Жун, чьё лицо уже превратилось в месиво, на секунду замер, а потом издал какой-то невнятный, булькающий звук, подозрительно похожий на издевательский смешок. Даже в полубессознательном состоянии он не мог упустить шанс поиздеваться над этой ситуацией. Хуа Чэн же не шелохнулся. Его взгляд, направленный на Гуцзы, был тяжелым, как могильная плита. Ци Жун почувствовал, как рука Хуа Чэна ослабила хватку, и этим воспользовался, чтобы сделать глубокий, рваный вдох. Он снова закашлялся, выплевывая густую алую слюну, но его взгляд, обычно мерзкий и бегающий, вдруг стал пугающе прямым и тяжелым. — Слушай сюда, ты, псина одноглая... — — Меня бей... сколько влезет... хоть в порошок сотри... — Ци Жун скорчил гримасу, которая была одновременно и ухмылкой, и конвульсией. Он уставился прямо в глаза Хуа Чэну, игнорируя жгучую боль в горле. — Но если ты хоть пальцем... хоть тенью тронешь этого мелкого... я клянусь... я выжгу твою душу изнутри, даже если мне придётся сдохнуть тысячу раз! Он тяжело задышал, на мгновение прикрыв глаза, но тут же снова впился взглядом в Собирателя Цветов. — Его не смей. Собиратель Цветов не отвёл взгляда. Он смотрел на Ци Жуна сверху вниз, и в этом взгляде больше не было желания немедленно раздавить его. Хуа Чэн не двинулся с места. Его взгляд на мгновение скользнул по Гу Дзы, и в этом взгляде не было жалости — только ледяное решение. Он не собирался слушать угрозы демона. Для него Ци Жун был лишь мусором, который нужно утилизировать, прежде чем убрать в сторону всё остальное. — Ты слишком много на себя берешь, — — Слишком много слов для того, кто сейчас сгнёт в пыль, — процедил Хуа Чэн. Его голос был тихим, но от него по спине пробежал холод. Он не стал давать Ци Жуну ни шанса на очередную колкость. В следующее мгновение пещеру огласил не крик, а хруст. Хуа Чэн действовал быстро, эффективно и с какой-то пугающей точностью. Всё произошло почти мгновенно. Никаких пафосных речей, никакого долгого противостояния. Блеск серебряных бабочек, короткая вспышка — и Ци Жун, который только что так яростно угрожал, просто замолк. Его тело обмякло, и он рухнул на холодные камни, как сломанная кукла. Всё. Конец. Хуа Чэн даже не взглянул на то, что осталось от демона. Он медленно вытер руки о чёрный шелк и повернулся к мальчику. Гуцзы забился в самый дальний угол пещеры, вжимаясь спиной в холодный камень. Его маленькое тело сотрясала мелкая, неконтролируемая дрожь. Он не плакал — у него просто не осталось сил на слезы. Он смотрел на Хуа Чэна широко распахнутыми, остекленевшими глазами, в которых отражался ужас всего, что он только что увидел. Алое бедствие подошло ближе. Его шаги по камням звучали пугающе отчетливо в наступившей мертвой тишине. Гуцзы зажмурился так сильно, что в глазах поплыли цветные пятна. Он сжался в комок, пытаясь стать невидимым, стать частью этой проклятой скалы. Он ждал удара. Он ждал, что этот страшный человек сейчас сделает с ним то же самое, что сделал с папой — Не трогай меня! — вдруг вырвалось у него, этот крик был надрывным, почти жалким, но в нем было всё его отчаяние. — Уходи! Хуа Чэн смотрел на то, как мальчик пытается прикрыться руками, и в голове у него начал выстраиваться слишком чёткий, слишком мерзкий пазл. Эти судорожные попытки спрятать локти, этот взгляд, в котором страх смешивался с готовностью к боли... «Этот никчемный ублюдок...» — пронеслось в мыслях Собирателя Цветов. Хуа Чэн не сводил глаз с того, как мальчик инстинктивно сжался, когда его тень коснулась плеча ребенка. Этот жест... он не был обычным испугом. Это был рефлекс существа, привыкшего, что за каждым движением следует удар. Хуа Чэн замер. Он видел эти следы — синяки, выглядывающие из-под рукавов, и эту манеру втягивать голову в плечи. Гнилой, вонючий Ци Жун не просто издевался над ним, он планомерно ломал его, превращая жизнь ребенка в бесконечный кошмар из боли и унижения. Это вызывало у Собирателя Цветов лишь одно чувство — ледяную, выжигающую изнутри ярость. Но как же князь ошибался. ***** 5 июля. Месяц лотоса В тот день жара стояла такая, что воздух казался густым и липким, как смола. Но для Гуцзы это не имело значения. Единственное, что он чувствовал — это ледяной, парализующий страх, сковавший всё тело. Он сидел на холодном полу, прижавшись к стене, и старался дышать как можно тише. Тяжёлые, неровные шаги в коридоре заставили сердце мальчика пропустить удар. Каждый глухой стук подошв по дереву отзывался в его груди тупой болью. Он знал этот ритм. Этот ритм означал, что тишина закончилась. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Гуцзы вздрогнул всем телом, зажмурившись. В комнату вошёл запах дешёвого вина и тяжёлого, гнилого перегара — запах, который означал только одно. — Опять сидишь тут, как крыса под полом?! Гуцзы даже не поднял головы. Он знал: если посмотрит в глаза, это только разозлит его сильнее. Он вцепился тонкими пальцами в края своей рваной рубашки, стараясь слиться с тенями в углу. — Ну же! Чего застыл, как истукан?! — Мужчина подошел ближе, и тень от его массивной фигуры полностью поглотила мальчика. Тяжелый, вонючий выдох ударил в лицо Гуцзы. — Я тебе сколько раз говорил: когда я вхожу, ты должен стоять и кланяться! Ты что, оглох, щенок?! Гуцзы попытался подняться, его колени задрожали, но он не успел даже встать на ноги. Грубая, мозолистая ладонь врезалась ему в лицо, отбрасывая голову назад. В ушах зазвенело, а во рту мгновенно разлился металлический привкус крови. — Я с тобой разговариваю! — Прорычал мужчина. Прежде чем мальчик успел хотя бы вскрикнуть, последовал резкий удар под дых. Воздух выбило из легких с таким звуком, будто из него вырвали саму душу. Гуцзы согнулся пополам, хватая ртом пустоту, но вместо кислорода в горло лезла лишь едкая горечь и спазм. Он не плакал — он не мог, тело просто отказывалось реагировать на что-либо, кроме инстинкта самосохранения. Мужчина схватил его за ворот ханьфу что как ни странно было грязным, кто его еще постирает если не сам гуцзы, к то му же у него не было даже мыла, ни то что мыла, не было воды, приподнимая над полом, так что ноги мальчика беспомощно болтались в воздухе. — Ты... ты просто бесполезный кусок дерьма! — выплюнул мужчина, и следующий удар пришелся прямо в ребра. Хруст показался мальчику оглушительным, хотя в комнате, казалось, стояла мертвая тишина. Гуцзы почувствовал, как мир вокруг начал расплываться. Звуки голоса отца стали глухими, словно он оказался под водой. Боль в боку пульсировала в такт бешеному сердцебиению, но постепенно она стала какой-то далекой, нереальной. Он закрыл глаза и представил себе поле лотосов... Белое, чистое, где нет ни запаха перегара, ни тяжелых рук. Но поле лотосов начало рассыпаться. Белые лепестки под тяжестью удара превращались в кровавые пятна. Мальчика швырнули на пол с такой силой, что голова больно стукнулась о доски. Снова этот тупой, невыносимый звон в ушах. — Лежи, — процедил мужчина, тяжело дыша. — Лежи и не смей подавать голос, пока я не разрешу. Понял?! Гуцзы не ответил. ***** 20 июля. Месяц Лотоса Прошло всего ничего, но для Гуцзы время будто застыло, превратившись в бесконечную серую полосу. Жара всё так же плавила воздух, а запахи гнили и пыли никуда не исчезли. Только теперь к ним добавилось постоянное, ноющее чувство в боку — напоминание о том, что жизнь не изменилась. Тот вечер не предвещал ничего, кроме очередного избиения. Но когда дверь вылетела с петель, это не был человек. В проеме стояла сама тьма, пропитанная запахом серы и чего-то невыносимо сладкого, тошнотворного. Это был Ци Жун. Он не пришел спасать. Ци Жун ворвался в дом, смеясь так громко и противно, что у Гуцзы заложило уши. Демон даже не смотрел в угол, где забился мальчик. Его взгляд, дикий и голодный, был прикован к мужчине, который выскочил в коридор, размахивая кулаками. — О-о-о, какая сочная добыча! — проорал Ци Жун, и в его голосе не было ничего, кроме извращенного восторга. Всё произошло за секунды. Мужчина взревел, бросившись на демона с кулаками, пытаясь защитить свою территорию, свою жизнь. Он бил, орал, в его глазах застыл первобытный ужас, но Ци Жун даже не пошатнулся. Демон перехватил его руку с такой легкостью, будто это была сухая ветка, и в следующее мгновение по комнате раздался жуткий, хрустящий звук. Ци Жун не просто убил его — он начал пировать. Мужчина пытался вырваться, он царапал лицо демона, захлебываясь собственным криком, но Ци Жун только заливался безумным, лающим смехом. Одним резким движением он вцепился зубами в плечо мужчины, и по комнате разнесся звук, от которого у Гуцзы похолодело всё внутри — звук рвущейся плоти и ломающихся костей. Это не было похоже на драку. Это была разделка. Мужчина захлебнулся собственным воплем, когда Ци Жун с хрустом вонзил зубы в его шею. Кровь брызнула на стены, на пол, пачкая всё вокруг этой липкой, горячей жидкостью. Демон не просто ел — он вырывал куски, с безумным наслаждением вгрызаясь в плоть, словно пытался вырвать саму жизнь из этого тела. Раздался мерзкий, чавкающий звук, когда Ци Жун буквально вырвал кусок из его грудной клетки. Ци Жун не спешил. Он смаковал каждый вопль, каждый судорожный вдох этого несчастного. Вместо того чтобы перегрызть горло и закончить всё быстро, он методично, с каким-то извращённым упоением, вгрызался в бедра и предплечья. Ему нравилось, как мужчина дергался, как его крики переходили в захлебывающийся хрип. — АХАХАХ, Посмотри на себя! Как ты поёшь! — Гуцзы сидел в углу, и всё, что он мог — это смотреть. Его зрачки сузились до крошечных точек, а челюсть сводило так, что он не мог даже пискнуть. Он не чувствовал ни холода, ни тепла, только этот удушающий, металлический запах крови, который, казалось, заполнил всё пространство до краев. Каждый хруст костей, каждый безумный смешок Ци Жуна отдавались в голове мальчика глухими ударами колокола. В голове Гуцзы царил хаос. Его колотило от ужаса, а сердце готово было выпрыгнуть из груди от одного вида этого кровавого монстра. Но где-то там, в самом темном уголке его изломанной души, расцветало нечто иное. Грязное, запретное чувство. Каждый звук разрываемой плоти отзывался в нем не только дрожью, но и странным, почти болезненным восторгом. Ему хотелось, чтобы этот демон никогда не останавливался. Пусть он вырвет ему сердце, пусть сожрет его самого, лишь бы этот человек перестал существовать. Это было злое, уродливое удовольствие, которое пугало его самого больше, чем сам Ци Жун. Гуцзы прижал ладони к губам, сдерживая рвотный позыв, который смешивался с диким, первобытным желанием видеть еще больше крови. Он ненавидел себя за это, но не мог отвести глаз. Ци Жун, забрызганный кровью с ног до головы, выглядел как какой-то безумный бог смерти. Его глаза лихорадочно блестели в полумраке. Когда мужчина уже почти перестал издавать звуки, лишь хрипел, захлёбываясь собственной жизнью, демон решил, что пора заканчивать с десертом. Он навалился на грудную клетку, и раздался оглушительный, сухой хруст — будто сломали старую ветку. Гуцзы зажмурился, но не смог сдержать судорожный вдох. Ци Жун зарылся пальцами в разорванную плоть, игнорируя последние, едва различимые конвульсии тела под ним. С диким, почти экстатическим рыком он рванул на себя, и в его руке, тяжело пульсируя в последний раз, забилось горячее, окровавленное сердце. Демон поднял его вверх, словно драгоценный кубок, и на его лице расплылась самая жуткая улыбка, которую Гуцзы когда-либо видел. Ци Жун вонзил зубы в еще теплую, пульсирующую плоть. Кровь толчками выплеснулась ему на лицо, пачкая губы и подбородок, но он лишь довольно зажмурился, издавая какой-то утробный, почти довольный звук. Он смаковал каждый глоток, каждый сочный кусок, словно это был самый изысканный пир в его жизни. Когда он закончил, тяжело и жадно выдыхая, он медленно повернул голову в сторону угла. Его глаза, затуманенные безумием и сытостью, впились в замершего Гуцзы. — Ой... Промолвил малец Взгляд Ци Жуна, еще полный демонического азарта, медленно скользнул по маленькой фигурке в углу. И то, что он увидел, заставило его на секунду замереть. Мальчик не просто дрожал — он казался почти прозрачным, выцветшим из этого мира. Гуцзы выглядел хуже, чем то, что осталось от мужчины на полу. Ци Жун медленно поднялся, вытирая окровавленные губы тыльной стороной ладони. Его смех застрял в горле. Он смотрел на Гуцзы, и в этом взгляде впервые за вечер мелькнуло нечто, похожее на замешательство. Ци Жун сделал неуверенный шаг вперед, и подошвы его сапог неприятно хлюпнули в луже крови. Мальчик даже не вздрогнул. Его взгляд, пустой и какой-то... застывший, был устремлен сквозь демона, будто того и вовсе не существовало. Ци Жун пригнулся, сокращая расстояние. Он протянул руку, его пальцы, всё еще липкие и красные, замерли в паре сантиметров от лица мальчика. С этого расстояния запах гнили стал почти осязаемым — тяжелый, сладковато-мерзкий аромат застоявшейся болезни. — Эй, малявка... — его голос прозвучал на удивление тихо, без привычного безумного хохота. — Ты вообще живой? Ци Жун брезгливо сморщил нос, отстраняясь от Гуцзы, словно почувствовал не только запах гнили, но и саму безнадежность, исходящую от пацана. Он выпрямился, окинув мальчика коротким, оценивающим взглядом, в котором не было ни капли жалости — только холодный расчет хищника. — Тьфу, ну и зрелище... — он сплюнул на пол, едва не задев ботинок мальчика. — Не, ну серьезно, — Ци Жун фыркнул, сложив руки на груди, и на его лице снова появилась та самая мерзкая, кривая ухмылка. — Такую мелочь, да еще и в таком состоянии... Я её даже жевать не буду, только зубы об эти гнилые кости сломаю. Фу, какая гадость. Он сделал широкий шаг назад, оглядывая обломки кровавого пира, как будто проверяя, не осталось ли чего-нибудь стоящего. Ци Жун окинул взглядом разгромленную комнату, и скука в его глазах стала почти осязаемой. Пир окончен, кровь стынет, а делать больше нечего. Он снова глянул на это едва дышащее существо в углу. — Эй, Гуцзы, кажется? — он усмехнулся, подходя и бесцеремонно хватая мальчишку за шиворот, как облезлого котенка. — Раз уж ты такой бесполезный и даже сдохнуть по-нормальному не можешь, пойдешь со мной. Ци Жун рывком поднял мальчишку с земли. Тело Гуцзы было таким легким и безжизненным, что у демона даже на мгновение пропало желание издеваться. Он просто схватил его за ворот грязной рубахи и потащил за собой, по направлению к выходу. Гуцзы не пытался вырваться. Его ноги подгибались, а голова безвольно болталась, когда он, спотыкаясь, едва передвигал ступни. Для Гуцзы мир давно перестал существовать. Были только боль, холод и этот липкий, удушающий запах разложения. Он привык к темноте, привык к тому, что его тело — лишь кусок гниющего мяса. Но когда в этом кошмаре возник Ци Жун... Да, он был чудовищем. Да, он был воплощением чистого, беспримесного хаоса. В этом кровавом безумии, среди хрипов и вони смерти, Ци Жун стал для него чем-то немыслимым. Он был ярким. Его смех, даже самый мерзкий и издевательский, прорезал эту вязкую тишину, как острый нож. Его движения были полны пугающей, но такой живой энергии. Гуцзы, чьи глаза привыкли видеть только серые тени и черноту, смотрел на него как на божество. Ци Жун шёл вперёд, почти не глядя под ноги, лишь изредка пиная камни. Он тащил Гуцзы за шиворот, как какой-то трофей, совершенно не заботясь о том, насколько больно мальчишке. Но для Гуцзы этот грубый рывок был... осязаемым. Это было единственное доказательство того, что мир ещё не окончательно рассыпался в прах. Каждый шаг отдавался тупой болью в гниющих ранах, но в этой боли было странное, извращённое чувство облегчения. Мир перед глазами Гуцзы начал окончательно рассыпаться на куски. Тьма, густая и липкая, как смола, поползла снизу, пытаясь затянуть его в бездну. Он почувствовал, как силы покинули его окончательно, и колени просто подогнулись, если бы не хватка демона. — Эй! Слышишь, малявка? Только попробуй сдохнуть прямо сейчас, я тебя сам придушу! — Ци Жун раздраженно фыркнул и, не церемонясь, хорошенько тряхнул Гуцзы за плечо. Удар был такой силы, что у мальчика в голове всё поплыло, а перед глазами вспыхнули белые искры. Боль, резкая и колючая, прошила всё тело, вырывая его из вязкого забытья. — Ты что, решил в спячку впасть раньше времени? — проорал демон прямо ему в ухо, скалясь в своей привычной манере. — Слышишь меня, мелочь? Гуцзы судорожно выдохнул, и этот звук больше походил на всхлип раненого зверя. Его маленькие, дрожащие пальцы вцепились в окровавленный рукав демона, словно это была единственная соломинка в океане тьмы. Он едва мог сфокусировать взгляд, но лицо Ци Жуна, искажённое этой безумной ухмылкой, было сейчас самым важным, что существовало в этом мире. — Я... я здесь... — прохрипел мальчик, и его голос едва пробился сквозь ком в горле. Ци Жун лишь закатил глаза, заметив это жалкое проявление жизни. — Ну наконец-то! Ци Жун не стал ждать ответа или какой-то благодарности. Он просто двинулся дальше по узкому, скользкому проходу пещеры, продолжая тащить пацана за собой. Каждый его шаг отдавался в ушах Гуцзы тяжелым гулом. Мальчик едва переставлял ноги, его сознание то и дело уплывало, но хватка на рукаве демона не ослабевала. Это была его единственная связь с реальностью. — Слушай сюда, мелочь, — бросил Ци Жун, даже не оборачиваясь. — Если ты сдохнешь по дороге, я тебя даже хоронить не стану. Просто оставлю здесь гнить, чтобы не тратить время. Понял? Гуцзы не ответил, лишь сильнее сжал пальцы на ткани. ***** — Ты... — голос Хуа Чэна прозвучал негромко, но в этой тишине он ударил сильнее, чем крик. — Ты был с ним? Гуцзы не ответил. Он лишь сильнее вжался в холодный камень, судорожно вцепившись в окровавленный обрывок ткани, который когда-то был рукавом Ци Жуна. Его взгляд, полный дикого, животного страха, был прикован к красному одеянию незнакомца. Хуа Чэн слегка наклонил голову, изучая это жалкое создание. В его глазах не было сострадания — лишь холодное любопытство. Князь демонов замер. Перед глазами на мгновение всплыло лицо Се Ляня, который с той самой мягкой, но настойчивой улыбкой говорил: «Сань Лан, дети — это не те же существа, что демоны. С ними нельзя так... резко». Князь Демонов чертыхнулся про себя. Он не был мастером по части воспитания, но проигнорировать этот совет сейчас было бы слишком явно. Он медленно, намеренно замедлив движения, чтобы не напугать малого еще сильнее, опустился на одно колено. Это выглядело почти неестественно для его фигуры, но он заставил себя это сделать. — Эй, — произнес он, стараясь убрать из голоса ту стальную уверенность, которая обычно заставляла врагов падать ниц. Гуцзы даже не шелохнулся, только сильнее зажмурился, ожидая очередного удара или того, что его просто раздавят. Его трясло так, что зубы выстукивали дробь по камню. Хуа Чэн замялся. Он на секунду посмотрел на свои руки, всё ещё хранившие холод смерти, а потом снова на это крошечное, изломанное существо. «Не делай резких движений», — пронеслось в голове. — Он мёртв, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал максимально ровно, без привычного яда. — Больше он тебя не тронет. Он протянул руку — медленно, очень медленно, как будто приближался к раненому зверю, который может в любой момент вцепиться в глотку. — Пойдём со мной. Здесь тебе больше нечего делать. Для Гуцзы мир в одно мгновение схлопнулся. В его голове не было понимания «добра» или «зла», была только эта невыносимая, ослепляющая яркость Ци Жуна. Тот был его единственным солнцем, пусть и черным, пусть и пахнущим кровью. И теперь это солнце погасло. Когда Хуа Чэн произнес эти слова, Гуцзы почувствовал, как внутри что-то с оглушительным треском лопнуло. Это не была тихая печаль. Это был ужас существа, которое вырвали из колыбели прямо в ледяную пустоту. Он не зарыдал. Он просто замер, уставившись на безжизненное тело, и его взгляд стал пустым, как выжженная земля. В груди жгло так, будто он проглотил раскаленные угли. Гуцзы смотрел на то, что осталось от Ци Жуна, и не чувствовал ничего, кроме ледяного оцепенения. Его маленькие пальцы, вцепившиеся в окровавленный рукав, начали неметь. Это было единственное, что связывало его с реальностью, с тем единственным теплом, которое он знал. — Нет... — едва слышный шепот сорвался с его губ. — Нет, нет, нет... Он не понимал, как это возможно. Как это яркое, шумное и невыносимое нечто могло просто... исчезнуть? Как будто из пещеры выдернули весь кислород, оставив только удушливую, мёртвую тишину. Мальчик вдруг резко сжался, закрывая голову руками, словно пытаясь спрятаться от самой этой тишины. Он не плакал, он просто содрогался в беззвучных конвульсиях, и этот звук — прерывистое, ломаное дыхание — резал слух сильнее любого крика. Хуа Чэн застыл. Он ожидал чего угодно: криков, мольбы о пощаде, даже попытки напасть. Но эта тихая, ломаная дрожь маленького тела ударила по нему сильнее, чем любой магический удар. Он видел много смертей, видел, как рушатся империи, но эта маленькая, бессловесная пустота внутри ребенка... она была какой-то неправильной. — Маленький... — Хуа Чэн запнулся. Слово "ребенок" всё еще казалось ему чем-то из другой, слишком светлой жизни. Он осторожно, почти не дыша, сократил расстояние. Когда он протянул руку, чтобы коснуться плеча мальчика, Гуцзы вдруг издал звук, похожий на хрип. Он не оттолкнул его, нет. Он просто обмяк, словно из него выдернули стержень, удерживающий тело. Гуцзы обмяк в руках Хуа Чэна, как сломанная кукла. Его пальцы, до этого судорожно сжимавшие ткань, безжизненно разжались. Он не потерял сознание, нет — он просто перестал реагировать. Его глаза остались открыты, но они больше не видели ни демона, ни пещеру, ни саму смерть. В них застыл один лишь бесконечный, серый туман. Хуа Чэн на мгновение замер, ощущая под ладонью это пугающее отсутствие жизни в живом теле. В голове снова всплыл голос Се Ляня: «Они такие хрупкие, Сань Лан. Не сломай их окончательно». — Черт, — почти шепотом выдохнул Князь Демонов. Он не стал церемониться с нежностями, но и грубости не проявил. Он просто подхватил это маленькое, дрожащее от холода существо на руки, прижимая к своей красной одежде. Гуцзы даже не вздрогнул. Хуа Чэн развернулся и направился к выходу из пещеры. Гуцзы в его руках казался почти невесомым, как пушинка, и это пугало больше всего. Мальчик не сопротивлялся, не плакал, он просто был... пустым. Снаружи уже начинало светать, и первые лучи холодного утреннего солнца коснулись земли, но для этой маленькой души рассвет не имел никакого значения. Хуа Чэн шёл сквозь туман, и его красные одежды казались единственным ярким пятном в этом сером, вымершем мире. — "Ты только попробуй сдохнуть сейчас," — негромко, почти про себя, произнес ци жун, глядя на бледное лицо ребенка. — "Это будет слишком скучно." Вспомнились слова мальчишке, когла "отец" гуцзы нес его так же в пещеру. Тно сейчас его от туда уводят, уводят из дома. Но никто из них не заметил маленького, лазурного огонька находящегося в пещере.