Пепел былого обожания

Се Лянь резко подскочил, жадно глотая воздух, словно ему не хватало кислорода. Сердце в груди выбивало безумную чечётку, а перед глазами всё ещё стояла та кровавая мешанина. Но стоило ему почувствовать на плече знакомую, надёжную руку, как мир начал обретать форму. — Гэгэ! — голос Хуа Чэна прозвучал так близко и так тревожно, что Се Ляню захотелось просто уткнуться ему в плечо. Он замер, прислушиваясь к себе. Никакой боли. Никаких дыр в теле. Се Лянь ещё пару секунд сидел, не в силах отвести взгляд от собственных рук, проверяя, целы ли они. Ни единого шрама, ни капли крови. Только бешеное сердцебиение, которое постепенно замедлялось, уступая место странной, почти нереальной лёгкости. Он поднял глаза на Хуа Чэна. Тот смотрел на него с такой нескрываемой тревогой и нежностью, что у Се Ляня на мгновение перехватило дыхание — но уже не от ужаса, а от этого тепла. — Это был просто сон, — тихо сказал Се Лянь, хотя сам до конца в это не верил. — Но такой... настоящий. Он всё-таки набрался сил, чтобы сесть ровно, и слегка коснулся ладонью руки Сань Лана. Кожа была тёплой. Настоящей. — Спасибо, что ты здесь. Се Лянь замер, вглядываясь в лицо Хуа Чэна. Но странное дело — дело было не только в отсутствии боли. Он вдруг осознал, что та тяжёлая, липкая пелена, что окутывала его сознание последние годы, исчезла. Это не просто болезнь прошла — это проклятие, которое тянуло его на дно, наконец-то разбилось. — Сань Лан... — Се Лянь растерянно посмотрел на свои ладони. — Оно ушло. Он не просто чувствовал себя лучше. Он чувствовал себя... свободным. Как будто из него вытащили стальной штырь, который торчал там годами. Это было почти больно от внезапного облегчения. — Больше не придет, — произнёс он тихо. И в этом коротком, почти обыденном слове было больше веса, чем во всех молитвах мира. — Обещаю. Се Лянь посмотрел на него — долго, внимательно — и улыбнулся. впервые за долгое время Пока Се Лянь и Хуа Чэн делили этот миг долгожданного покоя, в тени, в самом дальнем углу зала, сидел маленький Гуцзы. Он сжался в комок, прижав колени к груди, и старался не издавать ни звука. Для него этот день не был днем исцеления. Для него это был день конца света. Он не понимал всей сути битв и проклятий, он просто знал одно: его отца больше нет. Тот шумный, безумный, но единственный человек, который был ему отцом, исчез навсегда. Мальчик смотрел в пустоту затуманенными глазами, и по его щекам беззвучно катились слезы. Тишину, установившуюся после слов Хуа Чэна, внезапно вспорол грохот. Двери храма с такой силой распахнулись, что ударились о стены, и в помещение ворвался вихрь хаоса. — Да чтоб вас всех! — раздался до боли знакомый, визгливый и невыносимо громкий голос. — Вы что, думали, я так просто сдамся?! Все замерли. Се Лянь вздрогнул, а Хуа Чэн моментально напрягся, его взгляд стал ледяным. В проёме, пошатываясь, но всё такой же нелепый и яростный, стоял Ци Жун. Живой. Целый. И, кажется, всё такой же бесячий. — Папа?! Гуцзы подпрыгнул на месте так, будто его ударило током. Он вытаращил глаза, глядя на дверной проём, и не мог поверить: это не галлюцинация, это реально его невыносимый, громкий и абсолютно живой отец. — Папа! — мальчик сорвался с места и, не разбирая дороги, бросился к нему, врезаясь в ноги Ци Жуна. — Эй! Полегче, мелкий негодяй! — Ци Жун чуть не повалился, но тут же прижал пацана к себе, продолжая орать на весь храм. — Ты видел это?! Этот одноглазый ублюдок меня чуть в ад не отправил раньше срока! Се Лянь замер с полуоткрытым ртом, так и не решив — то ли ему снова падать в обморок, то ли начинать смеяться. А Хуа Чэн... ну, Хуа Чэн просто выглядел так, будто у него сейчас глаз (тот самый, единственный) начнет дергаться от ярости. Он медленно поднялся, и вокруг него начал сгущаться холодный, опасный туман. — Ты... — процедил Хуа Чэн сквозь зубы, и в этом звуке было столько угрозы, что даже птицы за окном замолкли. — Ты всё-таки решил досадить мне даже после смерти? — Ой, да замолчи ты, одноглазый выскочка! — Ци Жун картинно отмахнулся от него, прижимая к себе всхлипывающего Гуцзы. — Я просто вернулся за своими вещами! И за этим мелким оборванцем! Ты думал, я оставлю его в этом месте с тобой? Се Лянь, наконец, пришёл в себя. Несмотря на весь хаос, он вспомнил то, что случилось в самом начале. Если бы не этот несносный демон, всё могло сложиться иначе. Он мягко поднялся и подошёл к Ци Жуну, который всё ещё ворчал, удерживая Гуцзы. — Ци Жун... — негромко позвал он. Демон замер, готовый выдать очередную порцию ругательств, но осекся под взглядом принца. Се Лянь протянул ему аккуратно сложенное меховое ханьфу — то самое, которое он хранил всё это время. — Спасибо тебе. За помощь тогда. И... возьми это. Оно должно быть твое... В храме воцарилась странная тишина. Даже Гуцзы перестал шмыгать носом, глядя на эту сцену. Се Лянь сделал шаг вперёд и, прежде чем кто-то успел среагировать, просто обнял его. Не как врага, не как досадное недоразумение, а как брата. Тепло его рук было таким искренним, что воздух в храме, казалось, на мгновение перестал дрожать от злобы. Ци Жун застыл, как вкопанный. Его тело одеревенело, а рот, уже готовый извергнуть очередную порцию гадостей, замер в нелепой гримасе. Внутри него всё перевернулось. Он был в ужасе, в замешательстве, но где-то в самой глубине, под слоями ярости и безумия, вспыхнула острая, почти болезненная радость. Его брат... его наконец-то заметил. Не как монстра, не как шута, а просто... как его. Пока он обнимал брата, в голове Се Ляня проносились те самые сны, что преследовали его во время болезни. Тяжёлые, липкие, полные боли. Он всегда злился на Ци Жуна — за его ядовитый язык, за то, как тот издевался над всеми вокруг, за эту невыносимую привязчивость. Но сейчас, в этой тишине, его накрыло осознанием. Глядя на себя со стороны, он увидел не только «плохого» Ци Жуна, но и себя — холодного, равнодушного принца. Он вспомнил, как игнорировал его годами. И самое страшное — тот день. Он помнил пламя, помнил крики маленького ребёнка, которого сжигали на его глазах... И он даже бровью не повел. Он просто отвернулся. Внутри у Ци Жуна всё просто ликовало. Это тепло, исходящее от Се Ляня, было таким... настоящим. Ему хотелось зарыться лицом в его плечо и просто замолчать, чтобы не спугнуть этот момент. Мертвое сердце демона желало одчаяно колотиться о ребра, словно пойманная птица,но не могло, а в груди разливалось какое-то нелепое, почти детское счастье. Но снаружи он, конечно, включил своего привычного придурка. — Да ты чё, совсем с катушек съехал?! — заорал он, неуклюже упираясь ладонями в грудь Се Ляня и пытаясь оттолкнуть его. — Отцепись от меня, святоша недоделанный! У меня от тебя аж кожа чесаться начала! Пошёл вон, придурок Пока Ци Жун орал на Се Ляня, пытаясь изобразить из себя самого недовольного демона в мире, Гуцзы не выдержал. Видеть, как его папа — такой колючий и громкий — вдруг оказывается в объятиях брата, было слишком сильно для его маленького сердца. — Папа! — вскрикнул мальчик и, не обращая внимания на вопли Ци Жуна, с разбегу вцепился в него с другой стороны. Он обхватил отца за пояс, зарывшись лицом в его одежду. Теперь они стояли втроём: Се Лянь, всё ещё не отпускавший брата, и Ци Жун, который застрял между ними двумя. Демон замер, его попытки оттолкнуть Се Ляня стали какими-то вялыми и неубедительными. Он снова начал ворчать, но в его голосе уже не было прежней злобы — только какая-то растерянная, почти неловкая нежность. Хуа Чэн стоял чуть поодаль, сложив руки на груди. Глядя на эту нелепую, шумную и совершенно нескладную кучу-малу из Се Ляня, Ци Жуна и мальчишки, он не смог сдержать короткой усмешки. Внутри него действительно было смешно — насколько вообще может быть смешным этот самодовольный демон, который сейчас выглядел как напуганный еж, зажатый в тиски нежности. Но, несмотря на это внутреннее веселье, где-то в глубине души кольнуло. Да, это был брат, да, это было важно... но взгляд Хуа Чэна непроизвольно задержался на руках Се Ляня. Он смотрел на то, как бережно принц сжимает плечи Ци Жуна, и чувствовал, как внутри поднимается эта знакомая, глупая и совершенно неуместная ревность. Се Лянь чувствовал, как внутри всё дрожит. Это было странное, почти болезненное облегчение. Он всё ещё крепко держал Ци Жуна, несмотря на его бесполезные попытки оттолкнуть его. Мальчишка, Гуцзы, тоже вцепился в них, создавая этот нелепый, шумный комок тепла. «Боже, ну и ну...» — пронеслось у него в голове. Он чувствовал запах гари, исходящий от Ци Жуна, и слышал его привычное, раздражающее ворчание, но сейчас это не злило. Наоборот, это казалось самым правильным звуком в мире. «Прости меня...» — хотелось сказать ему, но слова застревали в горле. Он понимал, что простых извинений мало. Мало просто обнять, когда ты годами смотрел в другую сторону. Но сейчас он не собирался отпускать. Он просто хотел, чтобы это мгновение, это нелепое воссоединение, длилось как можно дольше. Он мельком взглянул на Хуа Чэна. Тот выглядел... ну, как обычно, но в его глазах читалось что-то такое, от чего Се Ляню захотелось улыбнуться ещё шире. Се Лянь почувствовал, как плечо Ци Жуна под его ладонью на мгновение расслабилось, прежде чем тот снова начал размахивать руками. Это было похоже на то, как колючий еж на секунду перестает выставлять иголки, когда понимает, что его не собираются бить. — Да хватит уже! — вскричал Ци Жун, хотя его голос заметно дрогнул. — Ты меня сейчас задушишь, придурок! И ты... и ты, мелкий паразит, не смей разводить здесь сырость! Твой отец — великий и ужасный демон, а не подушка для обнимашек! Мальчик только крепче прижался к нему, заставляя Ци Жуна издать какой-то нелепый, придушенный звук. Се Лянь тихо рассмеялся. Этот смех был непривычным для него самого — легким, почти забытым. Он наконец ослабил хватку, но не отстранился, а лишь мягко похлопал брата по спине. — Хорошо, хорошо, я отпускаю, — сказал он, чувствуя, как тяжесть, давившая на грудь всё это время, начинает понемногу отступать Се Лянь всё ещё улыбался, глядя на то, как Ци Жун, наконец, перестал яростно вырываться, хоть и продолжал что-то злобно бурчать себе под нос, поправляя ханьфу. Мальчишка же, кажется, вообще не собирался отпускать папашу, так и висел на его поясе, переводя взгляд с одного на другого. — Ну и чего вы застыли? — вдруг подал голос Ци Жун, вскидывая подбородок и стараясь вернуть себе прежний вызывающий вид. — На вас смотреть тошно! Устроили тут драму, как в дешевой постановке! Се Лянь только покачал головой. Несмотря на весь этот шум, в храме больше не было того гнетущего чувства одиночества. Он чувствовал на себе внимательный, чуть прищуренный взгляд Хуа Чэна. Принц знал: этот взгляд сейчас говорит о многом. Ревность никуда не делась, но она была мягче, чем обычно. — Пойдемте, — мягко произнес Се Лянь, делая приглашающий жест. — Раз уж вы здесь... может, присядем? Нужно же поесть. — Есть?! — Ци Жун замер на полуслове, его лицо исказилось в такой гримасе, будто он только что лизнул кусок гнилого дерева. Он посмотрел на Се Ляня с таким ужасом, что Гуцзы невольно вжал голову в плечи. — Есть?! Ты это серьезно?! — взвизгнул демон, картинно прижимая руку к груди. — Ты хочешь нас всех отравить? братец, я, конечно, мертв, но я не самоубийца! Твоя стряпня... да даже параша в канаве пахнет лучше и выглядит аппетитнее, чем то, что ты называешь «блюдами»! Он обернулся к мальчику, указывая пальцем на принца: — Видишь, Гуцзы? Вот что бывает, когда у людей вместо рук — деревянные кочерги! Се Лянь лишь виновато улыбнулся, потирая затылок. Он привык к подобным выпадам, но сейчас они не ранили, а скорее забавляли. В конце концов, если Ци Жун ворчит — значит, он всё ещё здесь, всё ещё тот самый несносный брат. — Ну, я постараюсь... не слишком сильно переборщить с приправами, — с надеждой в голосе произнёс принц. — «Не слишком сильно»?! — Ци Жун едва не подпрыгнул на месте. — Да ты даже воду в кастрюле умудришься превратить в яд! Псина! Ты вообще слышишь, что он предлагает?! Спасай нас, а то мой сын умрёт от голода раньше, чем успеет вырасти! Хуа Чэн, который до этого момента молча наблюдал за этой сценой, едва заметно усмехнулся. Его взгляд скользнул по Се Ляню — с нескрываемым обожанием, которое, впрочем, никак не вязалось с его «безразличием» к кулинарным талантам принца. — Если Гэгэ хочет готовить, я сделаю всё, чтобы это было безопасно, — Хуа Чэн усмехнулся, в его голосе проскользнула та самая мягкая, едва уловимая нежность, предназначенная только для одного человека. — Но, возможно, нам стоит заказать что-нибудь... более съедобное. На всякий случай. Ци Жун, услышав это, заверещал так, будто его лично заставили глотать пепел: — О, ну конечно! Наш великий Князь Демонов примкнул к этому безумию! Слышишь, Се Лянь? Даже твой «муж» понимает, что твоя еда — это смертный приговор! Гуцзы, не ешь ничего, что он даст тебе из рук, понял?! Это ловушка! Мальчик, вместо того чтобы испугаться, лишь весело хихикнул, глядя на то, как раздувается от негодования его отец. В храме становилось всё уютнее, несмотря на бесконечный поток ругательств Ци Жуна. Се Лянь только вздохнул, глядя на эту шумную компанию, и почувствовал, что, может быть, на этот раз всё действительно будет по-другому. Се Лянь замялся, глядя на возмущенного брата. В памяти вдруг всплыли те времена, когда они были еще детьми, в золотых залах дворца, и Ци Жун, вопреки своей нынешней манере, умел проявлять заботу — пусть и в такой странной форме. — Ци Жун... — тихо начал принц, и в его голосе послышалась несвойственная ему просьба. — А помнишь те баоцзы? С мясом, в пышном тесте... Ты всегда готовил их так, что ими можно было наесться на весь день. Пожалуйста... приготовь их для нас сейчас. На мгновение в храме воцарилась тишина. Ци Жун замер, и на его лице отразилось нечто среднее между шоком и глубокой, тщательно скрываемой обидой. Он на мгновение отвел взгляд, и его брови нервно дернулись. — Ты что, совсем сдурел?! — рявкнул он, но в голосе уже не было прежнего яда, скорее — растерянность. — Я теперь демон, а не повар из твоего дурацкого дворца! Тебе что, заняться больше нечем? Но за этим яростным воплем скрывалось нечто совершенно иное. Внутри у Ци Жуна всё просто запело от дикого, почти безумного восторга. "Он попросил меня! Он действительно вспомнил!" — эта мысль билась в его голове, как пойманная птица. Это было не просто про еду. Это было признание. Се Лянь признал, что Ци Жун — не просто кусок злобного дерьма, а кто-то, в чьих руках есть талант, кто-то, чьи действия имеют значение. Ему хотелось закричать от счастья, подпрыгнуть и заорать: "Конечно, я сделаю это лучше всех, придурок!", но он лишь сильнее нахмурился, пытаясь скрыть, как бешено колотится его демоническое сердце. — Тьфу! Ну и ну! — он демонстративно отвернулся, размахивая руками. — Раз уж ты так умоляешь, раз уж ты пришел ко мне, как к последней надежде, то ладно! Но не надейся, что я буду делать это бесплатно! И не смей ныть, если я добавлю туда слишком много перца, чтобы ты наконец протрезвел от своей святости! Ци Жун, громко ворча на весь храм про то, какие «неблагодарные и тупые боги на свете живут», принялся за дело. Он ворчал, матерился и всячески демонстрировал, как ему это не нужно, но руки его двигались на удивление уверенно и быстро. Се Лянь наблюдал за ним, не отрываясь. В голове всплывали обрывки воспоминаний: запах муки, тепло кухни и то, как Ци Жун, будучи ещё подростком, с очень серьезным видом проверял, достаточно ли пышным получилось тесто. — Папа, а мне дадут? — Гуцзы подошел поближе, с любопытством заглядывая через плечо демона. — Еще чего! — огрызнулся Ци Жун, но тут же, словно сам того не желая, выделил мальчишке самый аккуратный кусочек теста. Хуа Чэн, стоявший в тени, едва заметно улыбнулся. Он видел, как напряжены плечи Ци Жуна — не от злости, а от того, насколько сильно он старался сделать всё идеально, чтобы не ударить в грязь лицом перед братом. — Ну что, скоро? — Да замолкни ты, а?! — огрызнулся Ци Жун, не оборачиваясь, но было видно, что он на взводе. — С твоей скоростью мы тут до следующего столетия просидим. Он двигался по кухне с какой-то лихорадочной грацией. Мука взметалась в воздух, пачкая его темно-зеленые одежды, но он, кажется, вообще не замечал этого беспорядка. Его пальцы ловко замешивали тесто, а затем, уже с куда большим вниманием, начали лепить баоцы. Каждый пирожок получался почти безупречным — такие же пышные и аккуратные, как в те времена, когда они были еще принцами. — Пап, а почему ты так сильно давишь на тесто? — шепотом спросил Гуцзы, во все глаза глядя на отца. — Потому что так вкуснее, мелкий ты паразит! — прошипел Ци Жун, хотя в его движениях сквозило почти нежное мастерство. Се Лянь, пристроившись на скамье неподалеку, просто смотрел на него. Когда пар от свежего теста наполнил весь храм, Ци Жун с грохотом поставил тарелку на стол. Он выглядел так, будто только что вернулся с кровавой битвы, а не с кухни — весь в муке, взъерошенный и злой. Но прежде чем он успел вставить очередную колкость, он вдруг замер и, не глядя на Се Ляня, крикнул: — Гэгэ, жрать иди! В храме на мгновение повисла звенящая тишина. Это «Гэгэ» прозвучало так непривычно, так чисто, без тени привычного яда, что Се Лянь даже затаил дыхание. Это было то самое обращение из их общего прошлого, которое Ци Жун почти похоронил под слоями своей злобы. Се Лянь поднял глаза, и в них блеснули слезы. Он быстро смахнул их краем рукава и поднялся. — Иду, — тихо отозвался он, чувствуя, как сердце наполняется невыносимой теплотой. Хуа Чэн, стоявший чуть позади, едва заметно прищурился. Услышать такое от этого демона было... неожиданно. Как только слово вылетело из его рта, Ци Жун замер, словно его ударило током. Его глаза округлились, а лицо на мгновение вытянулось от шока. «Твою мать, что я только что выдал?!» — пронеслось у него в голове. Он сам не понял, как это произошло. Видимо, запах этого теста, эта дурацкая ностальгия и общее напряжение в воздухе сработали против него. Он ведь должен был орать что-то вроде «Эй, ты, придурок, неси свою задницу сюда!», а вместо этого ляпнул то самое слово, которое не произносил целую вечность. Его лицо тут же залило краской — то ли от злости, то ли от жуткого, невыносимого стыда. — Ч-чего ты так вылупился?! — вдруг взвизгнул он, пытаясь срочно вернуть себе привычную маску самодовольного подонка. — Я сказал, что еда остывает, тупица! И вообще, не смей на меня так смотреть, я... я просто имею в виду, что если ты не придешь через секунду, я скормлю всё этому мелкому паразиту! Ци Жун, почувствовав, что ситуация становится слишком сентиментальной, а его собственное «Гэгэ» висит в воздухе неловким пятном, решил переключить внимание на самого удобного врага. — А ты чё, пес одноглазый, не идёшь?! — рявкнул он в сторону Хуа Чэна, намеренно вкладывая в голос всю свою привычную желчь. — Чего застыл, как статуя в храме? Тут еда стынет, а ты только и умеешь, что на моего брата пялиться своим вонючим глазом! Он махнул рукой, стараясь скрыть дрожь в пальцах. Ему нужно было, чтобы всё снова стало как прежде — с руганью, оскорблениями и привычным хаосом. Это было единственным способом заглушить тот странный, щемящий стыд от случайной нежности, которая только что прорвалась наружу. Се Лянь лишь мягко улыбнулся, проходя к столу. Он знал: за этим криком Ци Жун пытается просто спрятаться от самого себя. — Садись уже, Ци Жун, — спокойно произнёс принц. — Папа, ты не пересолил?! — Гуцзы, не выдержав, подбежал к столу, наперегонки с отцом. — А я могу сначала половину? — Тебе половину будет мало, потому что ты уже разжирел, как утка жирная! Мальчик только махнул рукой, уже уминая булочку, и радостно закивал. Се Лянь взял один баоцзы — они были идеально пышными, золотистыми, как в детстве. От одного аромата губы подтянуло. Се Лянь откусил кусочек, и в голове тут же вспыхнули картинки из прошлого: солнечный двор, запах цветов и тот самый вкус, который он так долго пытался забыть. Это было... действительно вкусно. По-настоящему. — Ци Жун, — мягко произнес он, проглатывая еду. — Это потрясающе. Спасибо. Ци Жун, который в этот момент как раз собирался впихнуть в себя огромный кусок, чуть не поперхнулся. Он замер, с набитым ртом, и его глаза подозрительно заблестели. — Чего?! — он демонстративно фыркнул, вытирая рот рукавом. — Ты что, совсем вкуса потерял? Конечно, вкусно! Я же старался, а не просто муку с водой мешал, как ты в своих кулинарных пытках! Он быстро отвернулся, чтобы никто не заметил, как у него самого слегка подрагивают губы. — Ну, и че вы застыли? Жрите уже! — буркнул он, налегая на еду. — Хуа Чэн, если ты сейчас же не сядешь, я клянусь, я тебе в тарелку всю соль высыплю! Хуа Чэн на мгновение замер, и в его обычно невозмутимом взгляде промелькнуло нечто похожее на искреннее изумление. Обычно от Ци Жуна не дождешься ничего, кроме потока грязных оскорблений: то «псина паршивая», то «одноглазое отродье», то «высшее ничтожество». Но сейчас... сейчас он впервые назвал его по имени. Пусть даже это было сделано в грубой, почти агрессивной манере, в этом слышалось что-то... человеческое. Словно Ци Жун на секунду признал, что перед ним не просто объект для издевательств, а кто-то, чьё имя он вообще способен произнести без отвращения. — «Хуа Чэн», значит? — негромко переспросил Князь Демонов, и в его голосе послышалась легкая, почти незаметная усмешка. Он не стал продолжать спор или отвечать на выпад. Вместо этого он спокойно отодвинул стул и сел за стол, пристально наблюдая за тем, как Ци Жун, всё ещё пытаясь выглядеть максимально злобным, лихорадочно запихивает в себя баоцы. — Ой, ну началось! — Ци Жун, заметив этот пристальный взгляд Хуа Чэна, заерзал на месте, чувствуя себя не в своей тарелке. — Чего уставился? Глаз разболелся? Совсем страх потерял, сидишь тут, такой важный, как хуй бумажный! Он нарочно громко звякнул палочками о тарелку, пытаясь перебить наступившую тишину. Мальчишка Гуцзы, сидящий рядом, весело грыз пирожок, совершенно не обращая внимания на искры, летящие между демонами. — Папа, а почему дядя Хуа так смотрит? Он злится? — спросил ребёнок, с недоумением переводя взгляд с отца на Хуа Чэна. — Кто? Этот? Да он просто... просто тупой! — выпалил Ци Жун, едва не подавившись. — Завидует, что у меня баоцзы лучше, чем его вся демоническая жизнь! Се Лянь, наблюдая за этой перепалкой, лишь тихо рассмеялся. Несмотря на всю грубость, в этом маленьком храме, за этим скромным столом, впервые за долгие годы было какое-то странное, почти забытое чувство... дома. — О-о-о, смотрите-ка на него! — Ци Жун, почувствовав, что Хуа Чэн не собирается отвечать на его наезды, только сильнее раззадорился. — Сидит, как на троне, блядь! Ты чё, думаешь, если ты тут самый важный, то тебе можно молчание включать? Ты мне ответь, одноглазый, я к тебе обращаюсь! Он специально выделил последнее слово, почти выплюнув его, и на секунду замолк, ожидая привычного взрыва ярости или, на худой конец, ледяного презрения. Он словно проверял границы: насколько далеко можно зайти, прежде чем этот в красном реально решит превратить его в кровавый фарш. — Ну? Чего затих? Язык проглотил или совести не хватает на ответку? — Ци Жун самодовольно ухмыльнулся, хотя внутри всё сжалось от предвкушения удара. Он даже приготовился к тому, что сейчас в него прилетит что-нибудь тяжелое. Но Хуа Чэн лишь спокойно отложил палочки, и на мгновение Ци Жун решил, что всё, приплыли. Наступила та самая тишина, после которой обычно начинается махач. Хуа Чэн медленно поднял взгляд. Его глаза не горели яростью, нет. В них читалось нечто гораздо более раздражающее — снисходительное спокойствие, как будто он наблюдал за капризным ребенком, который брызжет слюной, пытаясь казаться страшным. — Если ты не замолчишь, Ци Жун, — произнес он ровным, почти скучающим тоном, — я действительно сделаю так, что ты больше никогда не сможешь открывать рот. Даже чтобы орать. Ци Жун на секунду запнулся, его ухмылка дрогнула. Он ожидал взрыва, драки, чего угодно — но не этого леденящего спокойствия. — Да иди ты... — прошипел он, резко отворачиваясь к тарелке и с удвоенной силой впиваясь зубами в баоцзы. — Чего я тебя слушаю? Напугал, блядь, недоделанный пес! Он жевал так агрессивно, будто пытался уничтожить саму еду. Гуцзы, почувствовав, что обстановка накаляется, поспешно прижался к Се Ляню, подозрительно поглядывая на "взрослых". Се Лянь, который до этого лишь тихо наблюдал, наконец мягко положил руку на запястье Хуа Чэна. Его взгляд был спокойным, но в нем читалась твердая просьба. — Сань Лан, не надо, — негромко произнес он. — Он просто... такой человек. Оставь его. Хуа Чэн на мгновение задержал взгляд на руке принца, а затем, едва заметно выдохнув, расслабил плечи. Гнев, который обычно вспыхивал в нем при малейшем неуважении к Се Ляню, поутих. — Как скажешь, гэгэ, — ответил он, и его голос мгновенно смягчился, став почти нежным. Ци Жун, заметив этот жест, демонстративно фыркнул, хотя внутри у него всё перевернулось от смеси облегчения и жуткого раздражения. — Ой, посмотрите на них! — закатил он глаза, утыкаясь в тарелку. — "Не надо, Сань Лан, не бей его". Тьфу! Да я бы сам его придушил, если бы не этот мелкий паразит под ногами! Он продолжал ворчать, но было видно, что нападать больше не намерен. — Да завязывай ты уже, а? — Ци Жун со стуком поставил пустую чашку на стол. — Весь аппетит испортил своими нежностями. Тьфу, смотреть тошно! Он демонстративно отвернулся к окну, хотя на самом деле краем глаза продолжал следить за тем, как Хуа Чэн спокойно подкладывает кусочек еды в тарелку Се Ляня. Это зрелище бесило его до зуда в кулаках, но он молчал. — Папа, а мы завтра пойдем на речку? — Гуцзы потянул его за край рукава, пытаясь переключить внимание. — Пойдем, пойдем, — буркнул Ци Жун, не глядя на сына. — Только если ты не будешь ныть, что вода холодная Он попытался придать голосу прежнюю ядовитость, но вышло как-то вяло. В храме снова стало тихо — только треск догорающей свечи и мерное дыхание спящего где-то в углу ребенка нарушали покой. Ци Жун вдруг почувствовал странную усталость. В храме постепенно стало подозрительно тихо. Слышно было только, как за окном шелестит листва да тихо сопит Гуцзы. Се Лянь поднял глаза и обнаружил, что Ци Жун, сидевший до этого с максимально боевым видом, затих. Его голова медленно склонилась на грудь а привычная гримаса злобы сменилась каким-то странно-беспомощным выражением лица. Он реально заснул. Прямо за столом, наплевав на всю свою спесь. Хуа Чэн, который всё это время сидел неподвижно, как тень, едва заметно кивнул в сторону спящего демона. — Гэгэ, — прошептал он, и в его голосе послышался опасный, холодный блеск, — может, всё-таки прибью его? Пока он спит, никто и не заметит. Будет меньше шума в следующий раз. Се Лянь быстро, но мягко перехватил его руку, прижимая пальцы к столу. — Нет, Сань Лан, — шепотом ответил он, едва сдерживая улыбку. — Не надо. Пусть поспит. Ему это... полезно. — Ну гэгэ... — Хуа Чэн издал звук, похожий на стон глубоко раненого зверя, который только что лишили последней надежды на справедливость. Его лицо приняло такое скорбное выражение, будто Се Лянь только что запретил ему не просто прибить назойливого демона, а отрубить ему саму душу. Он театрально опустил плечи, и в его взгляде смешались искреннее отчаяние, обида и немое мольба. Казалось, он сейчас либо разрыдается, либо просто рассыплется на части от этой «несправедливости». — Ты правда хочешь оставить его здесь? — прошептал он, глядя на принца так, словно Се Лянь совершил величайшее предательство в истории трех миров. — Он же... он же даже во сне умудряется раздражать. Се Лянь только мягко покачал головой, не сводя глаз с умиротворенного лица Ци Жуна. — Хватит, Сань Лан, — сдерживая смех, прошептал он. — Иди сюда. Вся его напускная скорбь испарилась в одно мгновение, как только Се Лянь позвал его. Хуа Чэн буквально преобразился: из глубоко несчастного, страдающего существа он превратился в самого преданного и влюбленного демона во всех трех мирах. — Иду, гэгэ, — прошептал он, и в его голосе теперь не осталось и следа от той ледяной угрозы, что предназначалась Ци Жуну. Он поднялся и в несколько плавных шагов оказался рядом с принцем. В его глазах заплясали те самые искры, которые предназначались только для одного человека. Весь его пафос и напускное разочарование сменились нежностью, от которой у любого другого завяли бы уши, но Се Лянь лишь тепло улыбнулся. Хуа Чэн опустился рядом, почти касаясь плечом плеча Се Ляня, и накрыл его ладонь своей, словно заявляя на это право собственности. На фоне их тихого, уютного момента спящий Ци Жун, чьё лицо в полумраке выглядело почти по-человечески спокойным, казался совершенно лишней деталью в этой картине абсолютного счастья. Се Лянь откинулся на спинку стула, чувствуя, как тепло от руки Хуа Чэна разливается по телу. В храме воцарилась та самая редкая, благословенная тишина, когда не нужно ни с кем сражаться, никого спасать и даже не нужно огрызаться. — Ты правда слишком добр к нему, гэгэ, — тихо проговорил Хуа Чэн, придвигаясь ещё ближе. Его голос стал низким, почти бархатным. — Но если он начнёт ворчать во сне, я всё же не ручаюсь. — Обещаю, я прослежу, чтобы он не разбудил Гуцзы, — усмехнулся Се Лянь, прикрывая глаза. Хуа Чэн ничего не ответил, лишь крепче сжал его ладонь. Он смотрел на Се Ляня так, словно тот был единственным источником света в этом мире, и никакое присутствие шумного, спящего демона не могло этого изменить. — М-м-м... — Ци Жун во сне дернул щекой и пробормотал что-то невнятное, среднее между ругательством и стоном. — Твою ж... пес... Хуа Чэн тут же напрягся. Его пальцы на руке Се Ляня едва заметно сжались, а взгляд снова стал острым, как лезвие кинжала. Он явно уже прикидывал, как именно «тихо» избавиться от этого источника шума. — Гэгэ, он не затыкается даже в беспамятстве, — прошипел Хуа Чэн, и в его глазах сверкнула опасная искра. — Это уже перебор. Се Лянь лишь приложил палец к губам, призывая к молчанию, и мягко погладил Хуа Чэна по тыльной стороне ладони. Хуа Чэн замер. Его взгляд, до этого лишь раздражённый ворчанием Ци Жуна, вдруг стал пугающе сосредоточенным. Он медленно перевел взор с сопящего демона на Се Ляня, и в глубине его единственного глаза вспыхнул холодный, расчётливый огонь. — Гэгэ... — начал он, и его голос стал тихим, как шелест стали. — Если это не он... если это не Ци Жун виноват в том, что на тебя обрушилось всё это проклятье... Он на мгновение замолчал, и Се Лянь почувствовал, как от присутствия Князя Демонов по коже пробежал мороз. Хуа Чэн не просто злился — он начал охоту. — Кто-то, кто посмел коснуться тебя, даже не зная, на кого нападает, — его пальцы сжались на руке принца, но не больно, а с такой силой, будто он хотел забрать всю боль Се Ляня себе. — Я найду его. Даже если мне придётся перевернуть все три мира и вытрясти из каждого призрака или бога их грязные секреты. Се Лянь почувствовал, как в груди защемило. Он знал этот тон Хуа Чэна — когда тот переходил от нежности к состоянию ледяного, беспощадного хищника. В такие моменты даже воздух вокруг казался тяжелым и наэлектризованным. — Сань Лан, подожди, — Се Лянь попытался помягчить его решимость, коснувшись его щеки. — Не нужно устраивать бойню по всей небесной канцелярии. Может, причина вовсе не в проклятье? Может, это просто... последствия моего прошлого? — Прошлое не дает права превращать твою жизнь в ад, — отрезал Хуа Чэн. Его взгляд был направлен куда-то сквозь стены храма, словно он уже видел нити, ведущие к виновнику. — Если это бог — я сокрушу его святыни. Если это демон — я выжгу его сущность. Никто не смеет причинять тебе боль и оставаться безнаказанным. Он резко встал, и его красные одежды колыхнулись, словно всполох пламени. В этом движении не было грации танцора, только готовность к немедленному удару. — Я начну с тех, кто был рядом в те времена, когда ты пережил всё это, — закончил Хуа Чэн, и в его голосе не осталось ни капли сомнения. — Даже если мне придётся вытрясти ответы из мертвецов. Се Лянь смотрел на него, и в груди смешались страх и бесконечная благодарность. Он знал, что Хуа Чэн не шутит. Этот человек не просто обещал — он уже начал распутывать клубок, который казался неразрешимым. — Сань Лан, пожалуйста, будь осторожен, — тихо попросил Се Лянь, стараясь удержать его от безрассудства. — Не делай ничего, что может... — Я сделаю только то, что необходимо, чтобы ты был в безопасности, — перебил он, и его взгляд на мгновение смягчился, когда он посмотрел на принца. — Обещаю. В этот момент Ци Жун во сне снова что-то пробормотал, на этот раз более отчетливо: "Сволочи... все сволочи...", и на секунду в храме стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце Се Ляня. Хуа Чэн на мгновение замер, глядя на притихшего Ци Жуна, а потом резко отвернулся. Его мысли уже были далеко — в тенях прошлого, в пыльных архивах и забытых храмах. Он не собирался просто ждать. — Гэгэ, поспи, — бросил он, уже натягивая на лицо маску спокойствия, хотя глаза всё ещё метали молнии. — Я ненадолго. Мне нужно... кое-что прояснить. Се Лянь хотел возразить, хотел сказать, что это слишком опасно, но промолчал. Он видел: если сейчас его удержать, Хуа Чэн просто взорвется от подавленной ярости. — Будь осторожен, — только и смог выдохнуть принц. Хуа Чэн едва заметно кивнул и, словно растворившись в самом воздухе, исчез. В храме снова стало пусто и неуютно. Только сонный Ци Жун, переворачиваясь на другой бок, громко шмыгнул носом.