Пепел былого обожания

Тишина, навалившаяся на храм после исчезновения Хуа Чэна, была почти осязаемой. Она давила на плечи, заставляя Се Ляня чувствовать себя бесконечно одиноким, несмотря на сопение Ци Жуна. Принц подошел к окну, глядя на затухающие сумерки. Се Лянь перевел взгляд с окна на спящих, и его сердце невольно дрогнуло. Среди этого хаоса, среди воплей и вечных разборок, здесь, в полумраке, творилось что-то странно-мирное. Се Лянь замер, боясь даже дышать слишком громко. В этом приглушенном свете свечей картина казалась нереальной, словно видение. Ци Жун, который обычно не закрывал рот ни на секунду, сейчас выглядел... иначе. Его лицо во сне разгладилось, потеряв привычную гримасу злобы. Но больше всего поразило то, как он прижимал к себе Гу Цзы. Ребенок, уткнувшись в бок отца, спал совершенно безмятежно, и Ци Жун, сам того не осознавая, собственническим, но удивительно бережным жестом прикрывал его собой, словно создавая живой щит от всего мира. Се Лянь почувствовал, как к горлу подкатил комок. Он привык видеть в Ци Жуне только шумного, невыносимого демона, который разбрасывается проклятиями направо и налево. Но эта картина... этот непроизвольный жест защиты, этот глубокий, спокойный вдох ребенка, прильнувшего к отцу — всё это ломало привычный образ. Се Лянь замер, глядя на эту картину: Ци Жун, свернувшийся калачиком на узкой деревянной скамье у стола, и прижавшийся к нему Гу Цзы. Лавка была жесткой, а ночная прохлада заставляла дерево казаться еще холоднее. «Боже, как же им, должно быть, неудобно», — пронеслось в голове у принца. Он понимал, что если он сейчас попытается переложить их на кровать, то, скорее всего, разбудит Ци Жуна, а это закончится катастрофой. Но оставить их так... это казалось почти жестоким. Он переводил взгляд с крошечного, свернувшегося калачиком ребенка на длинную, угловатую фигуру Ци Жуна. Даже во сне демон выглядел колючим, готовым в любой момент сорваться с места. «Если я попробую переложить их обоих, я точно задену лавку. Грохот будет такой, что даже Хуа Чэн из другого конца света услышит», — Се Лянь приложил ладонь к лицу, тяжело вздыхая. Он понимал, что риск огромен. Но вид Гу Цзы, который во сне смешно сморщил носик от холода, не давал ему покоя. Се Лянь решился. Он понимал: если он сейчас отступит, то просто не уснет, а если попробует действовать грубо — будет беда. Принц подошел к столу почти вплотную, стараясь не задеть ногами тяжелые стулья. Он действовал по плану: сначала нужно было как-то подложить что-то мягкое под голову Ци Жуна, чтобы тот хотя бы не проснулся от резкой боли в затекшей шее. Принц осторожно, буквально по миллиметру, подпихнул под край одеяла сложенную ткань. Его пальцы задрожали, когда он потянулся к плечу Ци Жуна, чтобы аккуратно приподнять его и создать пространство для маневра. Демон вдруг дернулся во сне, издав невнятное, утробное рычание, и Се Лянь замер, боясь даже моргнуть. Се Лянь застыл, не смея даже отдернуть руку. Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Ци Жун медленно, словно через силу, приоткрыл глаза. Взгляд его был мутным, тяжелым от сна, но в ту же секунду, когда он осознал присутствие кого-то рядом, в глубине его зрачков вспыхнуло опасное, дикое осознание. — Ты... что, блядь, задумал?! — прохрипел он, резко садясь на лавке и едва не сбивая ребенка, но прижимая к его себе. Его голос был низким, вибрирующим от ярости и недосыпа. Ци Жун замер, тяжело и неровно дыша. Его взгляд, еще секунду назад полный жажды крови, начал фокусироваться. Он увидел перед собой не кроваво-красные одежды и не ледяной, насмешливый взгляд Собирателя Цветов под кровавым дождем, а знакомое, светлое и до ужаса спокойное лицо Се Ляня. Ярость в его груди не исчезла совсем, но она сменилась каким-то диким, раздраженным замешательством. Он поспешно притянул к себе Гу Цзы, проверяя, не проснулся ли малец, и злобно зыркнул на принца. — Чего застыл, как истукан?! — огрызнулся Ци Жун, хотя в его голосе уже не было той смертельной угрозы, только привычное раздражение. Он поправил одеяло, накрывая спящего сына чуть плотнее. — Хочешь поиздеваться? Решил посмотреть, как мы тут на этой сраной лавке корячимся? Он прищурился, глядя на Се Ляня, который всё ещё стоял рядом, неловко сложив руки. — Или ты решил, что раз я не вижу этого твоего... кхм... главного фаната, то можно подкрадываться к демонам со спины? Свали отсюда, пока я не вспомнил, что ты меня бесишь! Ци Жун продолжал ворчать, но его тон постепенно терял ядовитость. Он не отвернулся, не начал отталкивать Се Ляня, хотя слова всё еще вылетали колючими и резкими. На самом деле, в этой полутьме, когда шум в голове стихал, он невольно ловил себя на мысли, что присутствие брата действует на него как странное, почти забытое лекарство. В детстве, когда темнота казалась слишком густой, а одиночество — невыносимым, он всегда искал Се Ляня. ***** В те времена, когда за окнами еще не было вечной тьмы, а в доме царил уют, Ци Жун был совсем другим. Стоило солнцу скрыться, как страх начинал грызть его изнутри. Ему казалось, что тени в углах становятся слишком длинными, а скрип половиц звучит как чей-то шепот. Он не плакал — это считалось не подобающим мальчику — но он не мог дышать спокойно. В такие ночи он, едва касаясь пола босыми ногами, прокрадывался в комнату Се Ляня. Он замирал у порога, боясь разбудить брата, но Се Лянь всегда чувствовал его. — Опять не спишь? Маленький Ци Жун проскальзывал в комнату брата, забираясь на край его постели. Он замирал, боясь пошевелиться, и в этом молчании находил своеобразный покой. Для него само присутствие Се Ляня, его спокойное дыхание и ровный ритм жизни были знаком того, что всё в порядке. Се Лянь же... он лишь едва заметно ворочался, когда чувствовал на краю матраса лишний вес. Он не прогонял брата, но и не обнимал его в ответ. Для него это было лишь досадным нарушением тишины, привычным, но совершенно безразличным ритуалом Се Лянь лежал в темноте, глядя в потолок, и мысли его лениво перетекали одна в другую. Ему было скучно. Тишина в комнате давила, и он просто ждал, когда время пойдет быстрее. Когда маленький Ци Жун, затаив дыхание, забирался к нему, Се Лянь даже не открывал глаз. Он просто протягивал руку и, повинуясь какому-то импульсу, лениво, почти механически, начинал перебирать мягкие волосы брата. Это было не нежно, а скорее рассеянно, как будто он разминал пальцы. Для него это было не более чем способом убить время. Маленький Ци Жун замирал, едва почувствовав тепло чужой ладони. В эти моменты его мир сужался до этого простого, монотонного движения. Ему казалось, что в каждом касании Се Ляня — глубокий смысл, скрытая нежность, которую брат просто стесняется показать. Он зажмуривался, впитывая это ощущение, как сухая земля впитывает редкий дождь. — гэгэ... — шептал он почти неслышно, боясь спугнуть это мимолетное внимание. Се Лянь в ответ не произносил ни слова. Он лишь продолжал эти ленивые, машинальные движения, глядя в пустоту перед собой. Проходили недели, месяцы. Эти ночные ритуалы стали для Ци Жуна чем-то незыблемым, почти священным. Он привык ждать этого момента, привык к тому, что «гэгэ» примет его, пусть и так — холодно и отстраненно. Иногда Се Лянь даже засыпал во время этих движений, и его рука бессмысленно замирала на голове брата, тяжело опустившись. Маленький Ци Жун не шевелился. Он боялся даже дышать слишком громко, лишь бы не спугнуть это мимолетное, почти случайное ощущение причастности к жизни брата. Он засыпал с этой глупой, отчаянной надеждой, что когда-нибудь эти движения станут осознанными. Что однажды Се Лянь погладит его не потому, что ему скучно, а потому, что он действительно... хочет. ***** Ци Жун замер, глядя на Се Ляня, но вместо привычной тирады с матами, из его горла вырвался лишь тяжелый, прерывистый вздох. Он вдруг почувствовал себя тем самым маленьким мальчиком, который стоит в дверном проеме, не зная, примут его или нет. Он не стал спорить. Не стал выкидывать свои коронные оскорбления. Просто, вопреки самому себе, он медленно, почти покорно, опустился обратно на жесткую лавку. В этой душной тишине ночи, под взглядом Се Ляня, он вдруг ощутил странное, болезненное дежавю. В храме воцарилась такая тишина, что было слышно, как потрескивает фитиль в лампе. Се Лянь так и остался стоять, не зная, что делать с этим внезапным затишьем. Он ожидал бури, ожидал, что Ци Жун сейчас сорвется на крик, но это... это безразличие было куда страннее. Ци Жун отвернулся к стене. Он не смотрел на принца, но Се Лянь кожей чувствовал этот взгляд — не яростный, а какой-то потерянный, устремленный куда-то далеко в прошлое. Ци Жун сжался в комок на лавке, почти вжимаясь в дерево. Ему хотелось закричать, сорвать с себя эту кожу, вытравить из памяти те ночи, когда он чувствовал себя нужным. Он — Четвертое Великое Бедствие. Он — кошмар, от одного имени которого кровь стынет в жилах. Он должен был наслаждаться этой тишиной, а не захлебываться в ней. Ци Жун закрыл глаза, но темнота перед веками не принесла облегчения. Ему казалось, что он тонет. Каждая мысль о прошлом была как зазубренный осколок стекла — стоило только прикоснуться, и внутри начинало кровоточить. Он так ненавидел Се Ляня за это безразличие, но еще больше он ненавидел себя. За то, что всё еще чувствовал этот фантомный холод на макушке. За то, что этот «небожитель» сейчас просто стоял рядом, и Ци Жуну, черт возьми, хотелось, чтобы он сделал хоть что-нибудь. Пусть даже просто прогнал его, как обузу. Потому что тишина была страшнее любой его ярости. Боль Ци Жуна была не острой, не мгновенной. Она была густой, как деготь, и липкой, как старая кровь. Это было медленное удушье. Каждый раз, когда он вспоминал те ночи, его словно смыкало невидимыми тисками. Это была боль осознания: он был не любимцем, не братом, а просто досадным шумом в тихой жизни Се Ляня. Он был навязчивым призраком, который сам же и выдумал себе место в сердце другого. Ци Жун чувствовал, как внутри него что-то надламывается с сухим, беззвучным треском. Это было чувство абсолютного, тотального одиночества. Самое страшное — не то, что его не любили, а то, что он до сих пор хотел, чтобы его полюбили. Эта жажда тепла, ставшая его проклятием, жгла его изнутри сильнее любого демонического пламени. Он хотел вырвать это чувство, вырезать его вместе с сердцем, лишь бы перестать ощущать эту унизительную, жалкую потребность в одобрении того, кому на него было плевать. Он, великий демон, сидел на старой лавке и едва сдерживал дрожь, потому что эта пустота внутри была невыносимо, просто невыносимо тяжелой. Ци Жун сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль в руках была ничем по сравнению с тем, что творилось в груди. Ему казалось, что он задыхается в этой тишине. Его тошнило от самого себя. От этой слабости, от этого желания обернуться и увидеть в глазах брата хоть каплю того тепла, которого никогда не существовало. Он ненавидел эту память, ненавидел Се Ляня за то, что тот даже не понимал, какую дыру в его душе он оставил своим безразличием. Ему хотелось разнести эту лавку в щепки, прокричаться, уничтожить всё вокруг, лишь бы заглушить этот тихий, сводящий с ума шепот прошлого. Внутри Ци Жуна всё выжжено. Он лежал, уставившись в стену, и в голове набатом била одна-единственная, ядовитая мысль: «Ты не достоин». Не достоин того, чтобы его обняли. Не достоин, чтобы его просто заметили. Не достоин даже того, чтобы дышать этим затхлым воздухом. Всё то, чего он так жаждал в детстве — простого, искреннего прикосновения, которое сказало бы: «Ты здесь, ты важен» — теперь казалось ему чем-то запредельно греховным. Он чувствовал себя гнилью, которая пытается прикоснуться к чему-то чистому. Ци Жун почти физически ощущал эту ядовитую логику. Каждое его преступление, каждый крик ужаса, который он вызывал у смертных, был лишь искаженным, изломанным способом дотянуться до того, что когда-то было его миром. Он стал демоном-людоедом не потому, что ему не хватало плоти, а потому, что ему не хватало признания. Пусть его будут бояться, пусть его проклинают, пусть за ним придут небесные войска — это было лучше, чем то небытие, в которое он превращался, когда Се Лянь просто смотрел сквозь него. Ци Жун чувствовал, как внутри него закипает не ярость, а какая-то ледяная, парализующая пустота. Весь его демонический пафос, всё это величие Четвертого Бедствия — всё это сейчас казалось ему не более чем дешевым гримом на лице покойника. Он лежал, свернувшись калачиком, и эта поза была настолько нелепой и жалкой для великого демона, что ему хотелось выть. Он был монстром, созданным из обломков несбывшейся мечты о любви. Ци Жун чувствовал, как эта тишина медленно, сантиметр за сантиметром, душит его. Ему хотелось сорваться, ударить Се Ляня, плюнуть ему в лицо, заставить его почувствовать хоть что-то. Но он просто продолжал лежать, раздавленный собственной правдой. Он был заперт в клетке из собственного прошлого, и ключи от этой клетки давно сгнили. И самое страшное было то, что он, кажется, больше не хотел их искать. Ци Жун чувствовал этот взгляд — незримый, но осязаемый. Взгляд всего мира, который смотрел на него как на досадное пятно, на гниль, которую хочется поскорее вытравить. Он был слишком низко. Даже для демона. В его душе не осталось ничего, кроме этой липкой, черной ненависти к самому себе, которая была единственным, что связывало его с реальностью. Он стал воплощением того, что все хотят забыть. Ци Жун судорожно вдохнул, словно воздух внезапно стал ядовитым. В памяти всплыл мягкий голос, теплый, как летнее солнце, — голос, который когда-то обещал ему, что он будет особенным, что он будет добрым. Эти слова теперь висели над ним невидимым эшафотом. Каждый раз, когда он совершал очередную зверскую вещь, этот «луч света» превращался в раскаленное клеймо. Его отец сломал его, вытравил из него нежность, оставив лишь холодную, голодную ярость. Ци Жун зажмурился, и на губах его заиграла безумная, надломленная усмешка. Ему не нужно было милосердие. Ему не нужно было понимание Се Ляня. Ему хотелось почувствовать удар. Ему хотелось, чтобы Хуа Чэн — тот, кто не знает жалости — пришел и вытряс из него эту проклятую душу. Пусть ломает кости, пусть впечатывает его лицо в грязь, пусть смеется вместе с ним над этой жалкой, кровавой комедией. Ци Жун сорвался на хриплый, надтреснутый смех. Этот звук, больше похожий на лай бешеной собаки, разрезал тишину храма. Он представлял, как кости с хрустом ломаются под сапогом, как вкус крови наполняет рот, вытесняя вкус этой удушающей, тошнотворной памяти. Да, пусть! Пусть он превратится в кусок мяса, брошенный в лесной чащобе. Там, среди гниющих листьев и сырой земли, он, наконец, сможет забыть, что когда-то был ребенком, который верил в любовь. Ци Жун затих. Смех ушел, оставив после себя только саднящую пустоту в горле. Он лежал, глядя в одну точку, и чувствовал, как холод подбирается к самому сердцу. Ему не нужно было искупление. Не нужно было прощения. Ему нужно было только одно — чтобы этот шум в голове, этот бесконечный, издевательский шепот его собственной никчемности, наконец-то замолк. И если для этого нужно было стать куском разлагающейся плоти в темном лесу, он был готов. Потому что в гниении хотя бы нет надежды, а надежда была тем, что убило его первым. В какой-то момент всё закончилось. Весь этот пафос, вся злость, весь этот ядовитый смех — всё просто испарилось, оставив после себя только выжженную пустыню. Ци Жун сидел неподвижно, словно статуя из холодного, мертвого камня. Но вдруг по его щеке, по этой застывшей, неживой коже, прочертила дорожку что-то горячее. Это было настолько нелепо и неправильно, что на мгновение показалось, будто сама реальность дает сбой. Слезы. Он плакал. Не рыдал, не содрогался в истерике, а просто... плакал. Это не были слезы раскаяния или боли. Это были слезы того самого мальчика, которого замуровали заживо под слоями демонической ярости и крови. Тёплая дорожка на холодном, бледном лице казалась чем-то инородным, почти невозможным. Восемьсот лет он строил из себя монстра, восемьсот лет он смеялся, проклинал и убивал, лишь бы никто — и никогда — не увидел, как он разбит. Но сейчас, когда защитные механизмы сгорели дотла, осталось только это. Одинокое, беззвучное рыдание существа, которое слишком долго пыталось быть кем-то другим, чтобы просто выжить. В этой тишине его слезы звучали громче любого демонического крика. Он сидел в этой оглушительной тишине, и впервые за восемь столетий ему не хотелось никого убивать, никого оскорбить или вызвать на бой. Ему хотелось просто... чтобы это закончилось. Чтобы эта невыносимая тяжесть, которую он носил в себе с самого детства, наконец-то позволила ему просто закрыть глаза и не чувствовать себя таким... паршивым. Се Лянь замер, и всё его привычное спокойствие — эта вечная, почти божественная невозмутимость — в один миг рассыпалось в прах. Он ожидал чего угодно: ядовитых оскорблений, безумного смеха, очередной попытки спровоцировать драку. Он был готов к демону. Но он не был готов к этому. Увидев Ци Жуна — не кричащего, не скалящегося, а просто... сломленного, с этими горячими слезами на мертвенно-бледном лице — Се Лянь почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось. Это не было жалостью к врагу. Се Лянь стоял, не в силах пошевелиться. В памяти всплывали обрывки тех снов, когда лихорадка затуманивала разум, и он смотрел на Ци Жуна с тем самым ледяным, почти брезгливым безразличием. Он видел в нём только монстра, лишь досадную помеху. Но сейчас, глядя на это дрожащее, сломленное существо, он видел не демона. Он видел того самого кота, которого жизнь била в подворотнях, а люди лишь отмахивались. Кота, который так долго шипел и выпускал когти, просто чтобы его перестали пинать. Ци Жун замер, чувствуя, как внутри всё сжимается от жгучего, парализующего стыда. Каждая секунда этого милосердного взгляда Се Ляня была для него хуже тысячи ударов плетью. Ему хотелось закричать, ударить, оскорбить, чтобы вернуть всё на свои места — чтобы снова стать тем ненавистным монстром, которого можно просто бить и презирать. Это было понятно. Это было безопасно. Но вместо этого он чувствовал на себе этот взгляд, полный невыносимой, сокрушительной нежности. И это было хуже любой пытки. Он хотел, чтобы его избили, чтобы его растоптали, лишь бы не чувствовать себя этим жалким, дрожащим существом, которому вдруг... Ци Жун судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает новый приступ — не от слез, а от ярости на самого себя. Ему было тошно. Ему хотелось содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать этого невидимого тепла, исходящего от Се Ляня. — Уцбирайся... — выдавил он, и его голос, обычно такой звонкий и издевательский, надломился, превратившись в едва слышный хрип. — Просто уйди! Не смотри на меня так, чертов святоша! Он хотел, чтобы Се Лянь рассмеялся ему в лицо, назвал его гнилью, ударил. Любое проявление ненависти было бы спасением. Ци Жун зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли искры. В его воображении сейчас не было Се Ляня с его нежным взглядом. Он прыедставлял Собирателя Цветов. Представлял, как этот красный вихрь врывается в храм, как тяжелый сапог врезается в его ребра, как ледяная сталь меча прижимает его к земле. Да! Это было бы идеальное завершение! Боль, хруст костей, ярость... Это было бы понятно. Это было бы... правильно. — Сделай что-нибудь! — выкрикнул Ци Жун, почти срываясь на визг. — Ударь меня! Прокляни! Сделай хоть что-нибудь, черт бы тебя побрал! Он буквально задыхался от этого невыносимого, удушающего сострадания. Он ждал вспышки гнева, ждал, что Се Лянь отшатнется от него, как от прокаженного, но... Се Лянь не отступил. Вместо того чтобы ударить или уйти, он сделал то, чего Ци Жун боялся больше всего на свете. Он медленно, почти невесомо, сократил расстояние между ними и, вместо удара, просто коснулся его плеча. Его пальцы были теплыми, и это тепло обожгло Ци Жуна сильнее, чем огонь. — Тише... — Тише... — повторил Се Лянь, и в этом шепоте было столько спокойствия, что оно казалось почти неестественным в этом разгромленном храме. Ци Жун дернулся, словно от удара током. Его тело напряглось, готовое к защите, к тому, чтобы снова превратиться в колючую тварь. Он хотел оттолкнуть эту руку, хотел выплюнуть очередное оскорбление, но... силы внезапно покинули его. Тепло ладони Се Ляня, проникающее сквозь ткань, казалось чем-то невыносимо тяжелым и одновременно — единственно реальным во всей этой пустоте. Он не оттолкнул. Ци Жун замер, боясь даже дышать. Тепло руки Се Ляня на его плече ощущалось как клеймо. Ему хотелось взвыть, оттолкнуть его, сорваться на крик, но из горла вырвался лишь рваный, сдавленный всхлип. Всё его существо протестовало. Его гордость, его многовековая ненависть, его самоопределение как монстра — всё это буквально кричало: «Беги! Ударь его! Сделай так, чтобы стало больно, только не позволяй ему это!» Но тело предало его. Вместо того чтобы ударить, он просто... обмяк. Ци Жун чувствовал, как внутри него всё горит. Этот мальчишка внутри него — тот, прежний, до всего этого кошмара — вдруг ожил и начал жадно тянуться к теплу Се Ляня. Он не понимал: это милосердие бога, жалость к жалкому демону или... что-то другое? Да какая, к черту, разница! Ему было плевать. Его тянуло к этому свету, как подыхающее насекомое к огню. Но эта тяга вызывала у него лишь лютую, слепую ярость на самого себя. Как он мог?! Как он, великий и ужасный, мог так просто обмякнуть Ему хотелось разнести этот храм до основания. Разбить всё в щепки, вырвать собственные глаза, лишь бы не видеть этот взгляд, не чувствовать это тепло. Он хотел сгнить, превратиться в прах, зарыться глубоко в землю, чтобы ни одна живая душа — божество или демон — никогда не нашла его и не увидела такого. Его тошнило от самого себя. От этой внезапной, предательской потребности прижаться к Се Ляню, уткнуться лбом в его ладонь и просто... замолчать. Без криков, без издевок. — Сдохни... — прошептал он, но в этом не было яда. Это было больше похоже на мольбу о пощаде. Это не было нежным прикосновением. Это был захват — отчаянный, судорожный, почти болезненный. Ци Жун вцепился в Се Ляня так, словно тот был единственной точкой опоры в разверзшейся бездне. Его пальцы впились в ткань одежды, его тело дрожало от неконтролируемой, дикой ярости, смешанной с почти животной потребностью в тепле. Он ненавидел Се Ляня за то, что тот заставил его почувствовать это. Ненавидел себя за то, что не мог оттолкнуть. Ненавидел саму возможность того, что в этом проклятом мире еще осталось что-то, способное заставить его сердце биться не от злости, а от... этого. Ему хотелось одновременно и задохнуться в этих объятиях, и никогда их не отпускать. Ци Жун замер, его дыхание стало рваным и свистящим. Он вцепился в Се Ляня так, словно пытался вырвать кусок его плоти, и в то же время — не рассыпаться в прах. Весь его разум орал: «Ну же! Оттолкни меня! Скажи, что я мерзок! Сделай так, чтобы я снова мог ненавидеть тебя без этого чертового чувства вины!» Он затаил дыхание, ожидая, что сейчас почувствует на себе жесткое движение, холодный отпор или — что было еще хуже — ледяное молчание. Он был готов к любому сценарию, который вернул бы его в привычную, понятную зону боли. Но Се Лянь не шелохнулся, чтобы отстраниться. Ци Жун почувствовал, как мир вокруг него просто перестал существовать. Когда руки Се Ляня сомкнулись вокруг него, когда он ощутил это невероятное, почти божественное тепло, он хотел закричать. Но Се Лянь сделал то, что окончательно уничтожило его защиту: он начал гладить его по голове. Нежно, размеренно, так, как гладят ребенка, который долго плакал и наконец затих. Это было хуже пытки. Это было хуже любого меча. Это чувстволо себя настолько правильным, настолько... нужным, что внутри Ци Жуна что-то окончательно лопнуло. Ци Жун задыхался. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух в храме превратился в густой, сладкий сироп, хотя дышать ему было не нужно. Он ненавидел эту нежность. Ненавидел то, как его размякло тело под этими пальцами. Он ненавидел Се Ляня за то, что тот стал его единственным якорем в этом мире, полном тьмы и вони. Он хотел бы вырваться, ударить, плюнуть в лицо этому святоше, но вместо этого он лишь сильнее вжал лицо в плечо Се Ляня, ища в нем спасение, которого сам не заслуживал. Его разум продолжал кричать: «Уходи! Ненавидь! Сдохни! Время перестало иметь значение. Секунды слились в бесконечную, вязкую ленту. Ци Жун не знал, сколько прошло минут или часов — он просто замер в этом тепле, словно пытается впитать его через поры кожи, через саму суть своего измученного демонического естества. Он искал здесь всё: искупление за свою никчемность, прощение за то, кем он стал, и, что самое страшное, он искал способ снова почувствовать себя живым. Не тем монстром, которого все ненавидели, а кем-то... настоящим. Тем самым мальчиком, которого когда-то бросили в темноте. Се Лянь чувствовал, как всё тело Ци Жуна сотрясает мелкая, почти незаметная дрожь. Он чувствовал его ярость, его отчаяние и ту невыносимую, загнанную в угол жажду тепла, которая исходила от него волнами. Он знал, что сейчас происходит не просто объятие — происходит крушение целой вселенной, которую этот демон строил восемьсот лет. Он не стал пытаться говорить утешительные слова. Слова сейчас были бы слишком мелкими, слишком пустыми. Вместо этого Се Лянь просто сжал объятия чуть крепче, давая понять: «Я здесь. Я не уйду. Я выдержу твою ненависть, если она поможет тебе вынести твою боль». Его пальцы продолжали медленно и бережно поглаживать волосы Ци Жуна, а взгляд оставался спокойным и бесконечно печальным. Ци Жун продолжал стоять, вцепившись в Се Ляня, словно его жизнь зависела от этой ткани. Его губы беззвучно шептали проклятия, он мог бы выдавить из себя хоть одно едкое оскорбление, если бы у него остались силы. Но всё, что он мог — это сжимать пальцы до боли, до белых костяшек. Все его слова, все те ядовитые речи, что он выплескивал годами, сейчас разбивались о тишину и нежность Се Ляня. **** Дверь храма скрипнула — тихо, почти призрачно, но в этой тишине звук показался громом. Хуа Чэн замер на пороге. Его взгляд, обычно острый и сосредоточенный, на мгновение отразил нечто, похожее на ступор. Картина была... сюрреалистичной. Се Лянь, выглядящий таким безмятежным и уставшим, полулежа на кровати, и этот безумный, вечно вопящий демон, который сейчас буквально вжался в него, словно преданный, израненный зверь. И Се Лянь... он не отталкивал его. Он обнимал его в ответ. Хуа Чэн не шевелился, но его аура мгновенно изменилась. Если до этого он был просто наблюдателем, то сейчас он превратился в сжатую пружину. Его единственный глаз сузился, вглядываясь в то, как Ци Жун — это нелепое, ядовитое создание — буквально вцепился в Се Ляня, нарушая все границы дозволенного. Это не была ревность в привычном понимании, нет. Это было чистое, концентрированное раздражение. Как будто в самое святое место, в личное пространство его божества, залезло какое-то грязное, вонючее насекомое. — гэгэ... — — Гэгэ, —повторил Хуа Чэн, и в этом тихом слове сквозила такая ледяная сталь, что воздух в храме, казалось, похолодал на несколько градусов. Он сделал шаг вперед, и звук его шага по полу прозвучал как приговор. Его взгляд, тяжелый и немигающий, был прикован к рукам Ци Жуна, которые всё еще судорожно сжимали одежду Се Ляня. Се Лянь, почувствовав перемену в атмосфере, поднял голову. Его глаза, всё еще полные мягкости после сна и объятий, встретились с взглядом Хуа Чэна. — Сань Лан... — Ци Жун, несмотря на всю свою внутреннюю надломленность, не смог удержаться. Этот дурацкий, ядовитый инстинкт — бесить всех вокруг — сработал мгновенно. Он приоткрыл один глаз, увидел застывшую фигуру Хуа Чэна и, вместо того чтобы замереть от ужаса, состроил самую наглую и торжествующую мину, на которую был способен. Он высунул язык и демонстративно сощурился, мол: "Ну что, пришел поглазеть? Смирись, твоя святоша сейчас занят мной". Это было максимально глупо, по-детски и чертовски опасно. В храме воцарилась мертвая тишина. Если раньше здесь было просто напряжение, то теперь это было ощущение приближающегося обвала. Хуа Чэн не взорвался криком. Он не выхватил бы стервятников. Вместо этого его лицо стало абсолютно неподвижной, пугающей маской. Его взгляд переместился с лица Се Ляня на язык Ци Жуна, и в этом взгляде не было ни гнева — только холодное, расчетливое желание стереть это дерзкое существо с лица земли. — Ах вот как... — едва слышно произнес Хуа Чэн. Его голос был настолько ровным, что это пугало больше любого крика. Его рука медленно легла на эфес меча. Се Лянь, почувствовав, как воздух вокруг Хуа Чэна стал ледяным, среагировал мгновенно. Он не отстранился от Ци Жуна — наоборот, он еще крепче притянул его к себе, словно защищая от невидимого шторма, и положил ладонь на руку Хуа Чэна, которая уже сжимала рукоять. — Сань Лан, подожди! — в голосе Се Ляня не было приказа, только мягкая, но непреклонная просьба. — Он просто... он просто не в себе. Не обращай внимания. Ци Жун, почувствовав, что его «победа» была слишком короткой, замер. В этом хаосе — между ледяной яростью Хуа Чэна, отчаянной нежностью Се Ляня и наглым оскалом Ци Жуна — мир продолжал вращаться по своему, совершенно идиотскому сценарию. Где-то на краю кровати, совершенно не заботясь о том, что сейчас может произойти аннигиляция всего живого, Гуцзы перевернулся на другой бок. Он издал какой-то довольный, сонный звук и, сладко посапывая, уткнулся носом в подушку.