Пепел былого обожания

Лан Цяньцю шел по коридорам, и каждый его шаг отдавался тяжелым эхом. Битва вымотала его, и единственное, о чем он сейчас думал — это тишина собственных покоев и Лазурный Огонек, который должен был ждать его там. Но тишины не случилось. Проходя мимо одного из поворотов, он замедлил шаг. Из-за колонны донесся приглушенный, но отчетливый шепот слуг. — ...ты видел? Клянусь, это было именно лазурное ханьфу! Лан Цяньцю замер, и внутри него всё похолодело. Мысль о том, что это мог быть Ци Жун, отозвалась в висках тупой, пульсирующей болью. Перед глазами, словно в кошмарном сне, вспыхнули золотые отблески того самого пира — хаос, крики и кровь, пролитая руками этого проклятого демона. Ненависть к Ци Жуну была для него чем-то вроде естественного дыхания: горьким, тяжелым и неизбежным. «Этот выродок не мог просто так появиться здесь», — пронеслось в голове. Но сомнения, как ядовитые змеи, уже начали извиваться в груди. Если это не он... то кто? И зачем кому-то носить лазурное ханьфу, так сильно напоминающее цвета того, кого Лан Цяньцю мечтал стереть в порошок? Он резко развернулся и, не обращая внимания на застывших в испуге слуг, направился к своим покоям. Лан Цяньцю почти вбежал в свои покои, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он бросил быстрый, почти испуганный взгляд на место, где должен был находиться Лазурный Огонек. «Это не он. Это просто огонек. Просто случайная находка из той пещеры», — лихорадочно твердил он себе, пытаясь подавить дрожь в руках. Но отрицание не помогло. Оно лишь подлило масла в огонь. Вспышка ярости, острая и неуправляемая, ударила в голову, застилая глаза багровой пеленой. Лан Цяньцю почувствовал, как внутри всё закипает, превращаясь в раскаленный свинец. Его трясло. Эта мысль — что этот мерзкий, грязный демон мог как-то быть связан с его покоями, с этим огонком, с его личным пространством — была невыносима. Она ощущалась как осквернение самого его существа. — Проклятие! — выдохнул он, и этот звук больше походил на рычание раненого зверя. Он с такой силой сжал край резного стола, что дерево жалобно хрустнуло под его пальцами. Но к ярости на демона примешалось нечто куда более горькое — жгучая, омерзительная ненависть к самому себе. Лан Цяньцю замер, глядя на свои руки, которыми он так заботливо помогал этому огоньку. Каждое движение, каждый жест поддержки теперь казались ему актом предательства по отношению к собственной памяти, к тем, кого он потерял. «Какой же я идиот...» — эта мысль пульсировала в висках, как удар молота. Лан Цяньцю стоял посреди пустых покоев, и тишина здесь казалась почти оглушительной. Обычно его покои дышали достоинством и незыблемым спокойствием, но сейчас... сейчас они казались выпотрошенными. Он подошел к резному столу и с силой опустил на него ладонь. Пустота. Никакого лазурного свечения, никакого присутствия. Огонек просто испарился, оставив после себя лишь едкое послевкусие собственной глупости. «Идиот. Просто идиот», — прошипел он сквозь зубы. Его злило не то, что он потерял некую «штуку», а то, как легко эта безликая искра вошла в его пространство. Он, бог, чья воля должна быть непреклонной, позволил какому-то случайному свету застать себя врасплох. Это чувство уязвимости жгло сильнее, чем любая рана. Он попытался заняться чем-то привычным — пересчитать свитки или привести в порядок одежду, — но всё шло наперекосяк. Каждое движение казалось фальшивым. В голове, словно заезженная пластинка, крутился один и тот же вопрос: «А что, если это действительно был он?». Эта мысль была ядовитой. Если этот огонек действительно был частью Ци Жуна, то Лан Цяньцю не просто совершил ошибку. Он стал соучастником. Он, своими руками, дал врагу шанс, позволил ему просочиться сквозь его защиту, обманул самого себя. Его тошнило от этой мысли. Он чувствовал себя грязным, будто на его руках остался невидимый, но липкий налет от этого лазурного пламени. И самое паршивое было в том, что он не мог просто вычеркнуть это из памяти. Лан Цяньцю сорвался с места и начал мерить шагами комнату. Шаг, еще шаг, резкий разворот. Его движения стали рваными, почти звериными. — Черт бы всё это побрал! — вслух выдохнул он, и звук собственного голоса в пустой комнате показался ему чужим и слабым. Он замер перед зеркалом. На него смотрел бог, чье лицо было безупречно, но взгляд... взгляд выдавал его с потрохами. В этом взгляде не было привычного ледяного спокойствия. Там была лихорадочная, болезненная подозрительность. Он чувствовал себя так, будто за ним постоянно наблюдают. Словно тот самый огонек, даже сбежав, оставил после себя невидимую нить, которая всё еще была привязана к его сердцу, напоминая о том, как легко он позволил себе проявить милосердие к тому, кого должен был истребить. Лан Цяньцю резко выдохнул, едва не сорвавшись на крик. В горле пересохло, а в груди жгло, будто он проглотил раскаленный уголь. Ему нужно было выйти. Просто выйти, вдохнуть холодный воздух Небес и убедиться, что мир вокруг всё ещё стоит на месте. Коридоры встретили его привычной, удушающей тишиной и благовониями, от которых сейчас его едва не выворачивало. Он шел быстрым, тяжелым шагом, стараясь не смотреть на слуг, которые, как ему казалось, специально замедляли ход, чтобы рассмотреть его взбудораженное лицо. «Просто иди вперед. Просто не думай об этом», — твердил он себе, но ноги сами несли его к выходу на террасу, где можно было скрыться от любопытных глаз. Лан Цяньцю вышел на террасу, надеясь на глоток чистого воздуха, но вместо этого едва не рухнул на колени от яростного, обжигающего прилива крови к лицу. Там, всего в паре десятков шагов, на залитой солнцем лавке, расположилась самая нелепая и в то же время возмутительная компания, которую он когда-либо видел. Ци Жун — этот несносный, мерзкий тип — сидел с таким видом, будто он здесь самый уважаемый гость, и что-то увлеченно втирал Повелителю Земли. Лан Цяньцю замер, и его пальцы, судорожно сжимавшие перила террасы, побелели. Вид Ци Жуна, который так непринужденно болтал с Мин И, вызвал у него не просто гнев, а настоящий приступ тошноты. Этот ублюдок... он что, только что использовал тот самый огонек, чтобы пробраться сюда? Внутри всё клокотало. Ему хотелось сорваться с места, выхватить меч и превратить эту мирную посиделку в кровавую баню. Но холодный голос разума — или, скорее, инстинкт самосохранения — вовремя нажал на тормоза. Лан Цяньцю замер, и перед глазами, как в дурном сне, всплыли обломки и пыль Призрачного города. Тот хаос, крики и то чувство деструктивного восторга, которое он испытал тогда... это стоило ему недели чистки репутации и бесконечных объяснений. «Не сегодня. Только не снова», — приказал он себе, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости. Он стоял в тени колонны, наблюдая, как Ци Жун что-то размахивает руками, явно увлекая собеседников своей дурацкой болтовней. Лан Цяньцю так и застыл, вцепившись в перила, ожидая момента, когда ему придется обнажить меч. Его дыхание было тяжелым, а взгляд — острым, как лезвие. Он уже почти ощутил вкус грядущей схватки... Но вместо этого Ци Жун, закончив какую-то особенно громкую тираду, просто поднялся с лавки. Мин И, бросив на него короткий, почти сочувствующий взгляд, тоже встал. Они переглянулись и, не говоря больше ни слова, направились прочь по направлению к садам. Лан Цяньцю остался стоять один. Весь его гнев, вся эта накопленная за утро ядовитая энергия... Лан Цяньцю не мог больше находиться в этих светлых, залитых солнцем коридорах. Воздух здесь казался слишком густым, пропитанным фальшивым спокойствием и запахом благовоний, от которых его подташнивало. Ему нужно было место, где нет ни божественного блеска, ни шепота слуг. Он почти бегом направился к окраинам Небес, туда, где облака становились серыми и тяжелыми, а архитектура уступала место древним, почти забытым святилищам. Спустя время он нашел его — заброшенный павильон у самого края обрыва. Здесь царил полумрак, а ветер свистел в расщелинах камней, заглушая все мысли. Лан Цяньцю опустился на холодный пол, прислонившись спиной к колонне. Здесь, в этой пустоте, он мог наконец-то позволить себе не быть идеальным богом. Тишина здесь была другой — не той торжественной, что в чертогах, а какой-то мертвой, колючей. Лан Цяньцю сидел, уставившись в пустоту перед собой, и чувствовал, как внутри него медленно оседает пыль от недавнего бешенства. Осталась только пустота. Тяжелая, липкая и очень холодная. «И что теперь?» — пронеслось у него в голове. Он закрыл глаза, но перед веками всё равно всплывал тот дурацкий, дерзкий оскал Ци Жуна. Этот образ теперь преследовал его, как проклятие. Лан Цяньцю невольно сжал пальцы, впиваясь ими в холодный камень пола. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел то, что даже здесь, в самом уединенном месте, он не мог избавиться от ощущения, что этот проклятый огонек — и тот, кто его принес — всё ещё где-то рядом. Будто они оставили след прямо на его душе. ***** Прошел день, А генерал тайхуа все так же оставался сидеть в храме. Лан Цяньцю резко открыл глаза. Темнота храма казалась ему удушающей. В голове набатом била одна и та же мысль: та энергия, которую он когда-то, вливал в этот крошечный, дрожащий огонек, теперь была частью Ци Жуна. Его собственная сила текла в жилах этого мерзкого демона, словно яд, смешанный с лекарством. Он вспомнил, как бережно держал этот свет в руках, веря, что очищает его. Каждая вспышка этой демонической энергии отзывалась в его собственном теле глухой, болезненной пульсацией. «Это мой след...» —подумал он, и эта мысль вызвала у него приступ тошноты. Лан Цяньцю резко поднялся. Храм больше не казался ему местом для раздумий — только тесной клеткой. Он не стал тратить время на молитвы или попытки успокоиться. Внутри него всё ещё отзывался тот едва уловимый, знакомый импульс — след той самой энергии, которую он когда-то отдал. И этот след вел прочь отсюда. Схватив свой меч, он решительным шагом вышел из храма, направляясь прямиком туда, где пульсировало это неуловимое присутствие. Ему нужно было найти его. Сейчас же. Лес вокруг храма встретил его лишь глухим шелестом листвы. Лан Цяньцю не шел — он почти летел, едва касаясь земли, ориентируясь не на глаза, а на то странное, тягучее ощущение в груди. Этот след был похож на тонкую нить, натянутую между ним и чем-то далеким. Чем дальше он углублялся в чащу, тем отчетливее становился этот отголосок. Энергия, которую он когда-то вложил в тот огонек, теперь вела себя дико, хаотично, словно издеваясь над ним. Впереди, сквозь густые ветви, промелькнула вспышка — не то отблеск костра, не то чей-то недавний магический всплеск. Лан Цяньцю резко сбавил темп, пригибаясь к земле. Сердце колотилось, но не от усталости, а от предвкушения. Он почти настиг его. ******* Хуа Чэн не шелохнулся. Его взгляд, обычно полный обожания, когда он смотрел на Се Ляня, сейчас напоминал лезвие, готовое вонзиться в плоть. Тепло руки принца на его ладони не уняло лед, а лишь заставило его сердце биться тяжелее от сдерживаемого гнева. — "Не в себе"? — *голос Хуа Чэна прозвучал пугающе тихо, почти шепотом, от которого по коже поползли мурашки.* — Гэгэ, он — скверна. Хуа Чэн замер. Его пальцы, до белизны в костяшках сжимавшие рукоять меча, дрогнули. Он хотел возразить, хотел сказать, что это существо заслуживает самой мучительной смерти, но голос Се Ляня... этот мягкий, просящий тон, который прорезал его гнев, был сильнее любого заклинания. Взгляд Хуа Чэна на мгновение метнулся к руке принца, лежащей на его ладони. Он почувствовал это тепло, и ледяная корка внутри него начала стремительно трескаться. Он шумно выдохнул, медленно, с явным усилием, разжимая пальцы Хуа Чэн не убрал руку, но и не сделал больше ни одного резкого движения. Он просто стоял, тяжело дыша, и смотрел на Се Ляня так, словно тот только что совершил чудо, удержав его от греха. В этом взгляде всё еще плескалась ярость, но она уже была направлена не на принца, а куда-то в пустоту. Ци Жун, почувствовав, что буря миновала, лишь покрепче прижался к Се Ляню, нагло сощурив глаза. Он явно наслаждался моментом, чувствуя, как по напряженным плечам принца пробежала дрожь. — Сань Лан, —снова позвал Се Лянь, на этот раз чуть тише, почти умоляюще. — Пожалуйста. Давай просто... поговорим позже. Хуа Чэн медленно перевел взгляд на Ци Жуна. Взгляд Хуа Чэна, тяжелый и темный, прошивал Ци Жуна насквозь, словно серебряная игла. Демон под этим взором даже на секунду перестал ухмыляться, хотя и пытался сохранить лицо, делая вид, что ему всё равно. Хуа Чэн молчал несколько секунд — вечность, за которую в комнате можно было услыть, как падает пылинка. Наконец, он медленно опустил руку, но не отстранился. Его тело всё еще было натянуто, как струна, готовая лопнуть. — Хорошо, — бросил он, и это слово прозвучало как приговор, но всё же как согласие. — Но если он сделает хоть один лишний шаг в сторону тебя... я его лично в пепел сотру, — закончил Хуа Чэн, и в его голосе не осталось ни капли сомнения. Он медленно отступил на шаг, давая Се Ляню пространство, но его взгляд по-прежнему был прикован к Ци Жунy, словно он ждал малейшего повода для атаки. Ци Жун, поняв, что сейчас его не убьют (пока что), картинно зевнул, совершенно не смущенный тем, что находится под прицелом самого опасного демона. — Ой, да ладно тебе, грозный Князь, Ци Жун лениво потянулся и одарил Хуа Чэна самой ядовитой ухмылкой, на которую был способен. — Слишком много пафоса для того, кто так быстро сдался перед одним взглядом Гэгэ. Тебе бы поучиться самообладанию, а то выглядишь так, будто у тебя сейчас из глаз искры посыплются. Он хихикнул, явно наслаждаясь тем, как опасно потемнело лицо Хуа Чэна. — Хватит, Ци Жун! Се Лянь почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ци Жун, почувствовав, что атмосфера накалилась до предела и дальше будет только хуже, решил, что с него хватит бесплатного шоу. Он не собирался ждать, пока Хуа Чэн всё-таки решит его прихлопнуть. — Ладно, ладно, ухожу я, ухожу! — проворчал он, картинно поднимаясь и отряхивая свои зеленые одежды. — Слишком здесь душно от вашего пафоса и этой липкой нежности. У меня дома дела поважнее, чем слушать ваши разборки. С этими словами он направился к выходу, бросив на прощание быстрый, почти непривычно серьезный взгляд на Се Ляня, прежде чем скрыться за дверью. Ци Жун уже почти скрылся в дверях, но остановился, услышав мягкий, но настойчивый голос Се Ляня. Принц, потирая переносицу, попросил оставить Гуцзы ненадолго. — Слушай, — Ци Жун обернулся, сложив руки на груди и одарив Се Ляня скептическим взглядом, — я, конечно, не святой, но даже я вижу, что этот мелкий не пропадёт. Только одно условие! Он ткнул пальцем в сторону Хуа Чэна, который стоял неподвижно, словно статуя из черного мрамора. — Только если эта твоя псина его не тронет! — Ци Жун ядовито ткнул пальцем в сторону Хуа Чэна, который даже не моргнул, хотя аура вокруг него стала еще тяжелее. — Я не хочу, чтобы мой ребенок вернулся домой с испуганными глазами из-за твоего вонючего демонического взгляда! Се Лянь виновато улыбнулся, пытаясь сгладить углы, и осторожно приобнял Гуцзы за плечи. Малыш, вопреки ожиданиям, смотрел на всё происходящее с любопытством, совсем не выказывая страха перед «страшным дядей». — Ци Жун... — мягко произнес Се Лянь. — Мы присмотрим за ним, обещаю. Сань Лан тоже будет вести себя хорошо... Хуа Чэн медленно перевел взгляд на Ци Жуна. Если бы взглядом можно было вырывать куски плоти, демон уже давно лежал бы в луже крови. Секундная тишина в храме стала почти осязаемой, прерываемой только любопытным сопением Гуцзы. — "Псина"? — переспросил Хуа Чэн. Его голос был настолько низким и спокойным, что это пугало гораздо больше, чем если бы он начал орать. — Именно! — Ци Жун фыркнул, демонстративно разворачиваясь к выходу. Ци Жун, напоследок бросив ядовитый взгляд через плечо, гордо зашагал прочь, оставляя за собой шлейф из недовольства и нелепого высокомерия. Дверь храма с глухим стуком закрылась, отсекая его вопли от присутствующих. В помещении воцарилась странная, почти неловкая тишина. Се Лянь неловко кашлянул, чувствуя, как воздух буквально трещит от желания Хуа Чэна придушить кого-нибудь (даже если этот "кто-то" уже ушел). — Сань Лан... — Се Лянь замялся, чувствуя, как неловкость заполняет пространство между ним и Хуа Чэном. Он осторожно перевел взгляд на Гуцзы, который теперь вовсю разглядывал серебряные бабочки, кружащие вокруг принца. — Сань Лан, не сердись на него... Он просто... он такой, какой есть,— Се Лянь постарался вложить в голос как можно больше мягкости, делая шаг навстречу Хуа Чэну. Он осторожно коснулся его предплечья, пытаясь передать свое спокойствие. Хуа Чэн стоял неподвижно, глядя куда-то сквозь стену. **** Ци Жун шел по лесной тропе, картинно размахивая руками и бормоча под нос проклятия в адрес "этой ненормальной семейки" и "слишком правильного принца". Он чувствовал себя героем, который только что успешно совершил побег, оставив всех позади. Но внезапный порыв холодного, пронизывающего ветра заставил его резко замолчать. Впереди, на повороте тропы, воздух буквально заискрился от ярости. Из тени, словно само воплощение гнева, выступил Лан Цяньцю. Лан Цяньцю выглядел так, будто готов был разрубить само пространство своим мечом. Его глаза горели ледяным гневом, а аура вокруг него вибрировала от желания немедленно наказать виновного. — Ты... — прошипел бог войны, и этот звук был страшнее любого крика. — Ты действительно думал, что сможешь просто уйти после всего, что натворил? Ци Жун застыл на месте, его наглая ухмылка мгновенно сползла с лица, оставив лишь выражение крайнего ужаса. Он лихорадочно огляделся по сторонам, ища хоть какой-то путь к отступлению, но тропа позади него казалась слишком узкой. — Э-эй, Лан Цяньцю! Лан Цяньцю сделал стремительный шаг вперед, и кончик его меча замер в дюйме от горла Ци Жуна. Демон даже пикнуть не успел, как почувствовал, что его судьба была решена в ту самую секунду, когда он увидел разгневанное лицо бога. — Ты никуда не убежишь, —ледяным тоном отрезал Лань Цяньцю, и его взгляд стал еще более невыносимым. — Раз уж ты так любишь устраивать хаос, то теперь будешь искупать его делом. Ты пойдешь со мной. Ци Жун сглотнул, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Что?! — Ци Жун побледнел так, что его кожа стала почти прозрачной, сливаясь с цветом его одежд. — Ты совсем с катушек съехал, святоша недоделанный? Он попытался сделать шаг назад, но острие меча едва заметно прижалось к его шее, заставляя замереть. — Мне плевать на твои возражения, — отрезал Лан Цяньцю, и его голос не допускал ни единого спора. — Ты знаешь места, где ты прятал свои проклятые реликвии. *** — Мой прах?! Ты издеваешься?! — Ци Жун едва не задохнулся от возмущения, его глаза расширились до предела. — Ты хочешь, чтобы я, великий и ужасный, водил тебя по кустам и копался в собственных костях? Да я лучше сразу сдохну еще раз! Это же унижение, чистое, дистиллированное унижение! Лан Цяньцю лишь сильнее сжал рукоять меча, и в воздухе отчетливо запахло озоном, словно перед грозой. — Мы пойдём в Юнъань, — бросил Лан Цяньцю, не заботясь о том, как это прозвучит. Для него это было лишь очередное место на карте, точка назначения. Но для Ци Жуна мир вокруг в это мгновение просто перестал существовать. Слово "Юнъань" ударило его сильнее, чем острие меча. Ци Жун стоял неподвижно, и его обычно дергающиеся, полные злобы пальцы внезапно задрожали. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли образы: тени высоких ворот, запах дорогого благовония, смешанный с запахом страха, и тяжелые шаги человека, чьего имени он боялся произносить даже в мыслях. — Юнъань... — Мир вокруг дрогнул и рассыпался на тысячи осколков. Громкие крики Ци Жуна и холодная аура Лань Цяньцю растаяли, уступив место мягкому, золотистому свету утреннего солнца. Шум леса сменился мерным пением птиц и далеким шелестом листвы в садах богатого поместья. Маленький мальчик, чьи черты лица были гораздо мягче и чище, чем у того безумного демона, которого мы знали, сидел на ступенях террасы. Жун-эр — так его тогда называли, — сосредоточенно пытался сложить фигурку из бумаги, его тонкие пальцы слегка дрожали. На нем было светлое, чистое ханьфу, совершенно не похожее на те лохмотья, что он носил в облике демона. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, пока тишину поместья не нарушил резкий, тяжелый звук шагов в глубине коридора. Мальчик вздрогнул. Его плечи мгновенно напряглись, а взгляд, еще мгновение назад любопытный, стал затравленным. Тяжелые шаги приближались. Каждый удар подошвы о каменные плиты отдавался в груди ребенка глухим, пугающим эхом. Маленький Жун-эр бросил бумажную фигурку на ступени и вжал голову в плечи, стараясь стать как можно меньше, словно это могло его спасти. В дверном проеме показалась высокая, властная фигура. Мужчина в темных, расшитых золотом одеждах выглядел величественно, но от его присутствия воздух в саду словно заледенел. Его лицо, красивое, но застывшее в маске вечного недовольства, не выражало ничего, кроме презрения. Мужчина остановился в нескольких шагах от мальчика, возвышаясь над ним, как скала. Он даже не посмотрел на бумажную фигурку, разбросанную у ног ребенка, его взгляд был полон брезгливости, будто он наступил в грязь. — Опять ты возишься с этой чепухой? — его голос прозвучал подобно удару хлыста, сухо и безжалостно. — Весь день только и делаешь, что просиживаешь штаны в саду. Ты — сын моего рода, а ведешь себя как никчемный слуга. Маленький Жун-эр замер, не смея поднять глаз. Словно почувствовав угрозу, маленькая фигура в светлых одеждах порывисто поднялась. Матушка Ци Жуна, бледная, но с решительным блеском в глазах, быстро подошла к сыну и прижала его к себе, закрывая собой от ледяного взгляда мужа. — Хватит, —её голос дрожал, но в нем была сталь.— Он всего лишь ребенок. Не нужно так обращаться с ним! Мужчина лишь скривил губы в презрительной усмешке. Его рука медленно двинулась к поясу, а в воздухе повисло то самое гнетущее предчувствие, которое так хорошо знал будущий демон. Он не собирался слушать. Он собирался карать. Тяжелый удар заставил женщину вскрикнуть и упасть на колени, все еще пытаясь закрыть собой сына. Маленький Жун-эр задрожал всем телом, его пальцы мертвой хваткой вцепились в шелк материнского рукава. Он не плакал — он просто замер, парализованный ужасом, пока звуки ударов и тяжелое дыхание тирана заполняли сад. — Ты смеешь перечить мне в моем собственном доме?! — проревел мужчина, и его тень накрыла обоих, словно черное погребальное покрывало. Мальчик видел только колышущиеся полы темных одежд и слышал глухие удары, которые отдавались в его собственном теле, хотя он даже не получал их. Стук ударов и приглушенные стоны матери постепенно сменились пугающей, звенящей тишиной. Когда мужчина, тяжело дыша, наконец отстранился, сад снова погрузился в неестественное спокойствие, прерываемое лишь всхлипами женщины. Маленький Жун-эр не двигался. Он все еще сидел на ступенях, глядя в пустоту перед собой. Его глаза, когда-то живые и любопытные, теперь казались двумя холодными колодцами. Пространство вокруг внезапно сжалось, реальность с грохотом вернулась на свои места. Холодный ветер настоящего столкнулся с душной тяжестью прошлого. Ци Жун стоял перед Лан Цяньцю, и его лицо, искаженное привычной маской ядовитого презрения, казалось застывшей маской из зеленого камня. Он тяжело дышал, скрывая за этой агрессией дрожь, которая все еще била его изнутри. — Чего уставился, святоша недоделанный?! — выплюнул Ци Жун, делая шаг вперед и вызывающе вскидывая подбородок. — Мы не пойдем в Юнъань!