Они умирали по весне

      Лионель проснулся рывком и почти подскочил на кровати, но вовремя вспомнил про руку. Та плетью лежала на простыне и даже в неподвижности напоминала о себе постоянным дёрганьем и ноющей болью. В палатке было темно, но он различал крупную фигуру, скрючившуюся у его кровати, и замечал её шевеление в такт дыханию.       — Не будите его, милорд Баратеон, — услышал он тихий детский голос. — Сир Дункан уснул всего пару часов назад: до того он неотрывно день, ночь и ещё день был подле вас.       — Ладно, конечно. Можешь подать воды?       Зашуршала ткань и скоро к нему подошёл оруженосец Дункана, легко узнаваемый по лысой башке, что была различима против света. Утолив жажду, Лионель обратился к мальчику тихо, чтобы не побеспокоить спящего:       — Расскажи, что произошло. Я помню, что встретился с Дунканом в трактире, а дальше — провал.       Эгг кивнул и шёпотом заговорил:       — Вы упали в лихорадке, и люди подумали, что у вас поветрие, потому что увидели на руке чёрный пузырь. Но мой сир успокоил всех и унёс вас от толпы, не позволив сжечь или выбросить в море.       — Сраные варвары.       — Вас осмотрели мейстеры Келлар и Марвин: они вырезали пузырь и чёрную инфекцию из вашей руки. Келлар говорил, что лучше бы руку отрубить, чтоб точно спасти вас, но ваш брат и сир Дункан были против.       — И слава богам.       Эгг улыбнулся и рассказал про принца Мартелла, чтоб ему гореть в седьмом пекле, что сослал Лионеля подыхать подальше от себя. И как Дунк вызвался стать сопровождающим.       — А как же турнир, он же прошёл в финал.       — Сир сразу отказался от участия.       Вот так просто. Лионель взглянул на спящего и едва сдержал руку, чтобы не погладить светловолосую голову, словно верного пса. Хоть приласкать хотелось и совсем с другими чувствами. Лионель не стал будить уставшего рыцаря, отпустил мальчишку и лёг полубоком, чтобы лучше видеть Дункана. Он всё же притронулся к его волосам, провёл пальцами по загривку, погладил шею ниже линии роста волос. Принудил себя замереть, чтобы ненароком не разбудить, ведь отлично представлял смущение своего рыцаря. Спасителя слабых и больных. Лионель не помнил, как его тащили в палатку на растерзание мейстерам, но в полубреду ему чудилось, что Дунк был совсем рядом, бормотал ему какие-то глупости и просил потерпеть. Было ли это на самом деле или привиделось в маковом дурмане? За размышлениями Лионель не заметил, как уснул.

***

      Утро встретило Дункана болью в пояснице и меж лопаток и тёплой ладонью на затылке. Замерев сперва от необычного ощущения, он осторожно поднял голову. Рука Лионеля скользнула на постель, но сам мужчина не проснулся. Дунк привычно проверил лоб друга рукой и с облегчением выдохнул.       — Губами было приятнее, — сонно пробормотал Лионель, силясь открыть глаза. — И, как я слышал, это надёжнее.       Дунк залился краской стыда, снова пойманный на почти интимном прикосновении. Он выдавил из себя извинение и сбежал, сославшись на естественную нужду. Придя в себя на холодном утреннем воздухе, он обозвал себя дубиной и приказал думать головой впредь. И прекратить тянуть лапы к лорду — теперь это было недопустимо. Вернулся к Лионелю он почти спокойным.       — Я тоже отлить хочу. Поможешь? — сходу заявил Лионель, завидев его.       Дунк кивнул и приблизился. Лионель сам сел в кровати, баюкая левую руку. Но попытка встать на ноги едва не обрушила его обратно на постель. Дунк придержал за плечо, а после и вовсе поднырнул под правую руку и принял на себя большую часть немалого веса Лионеля. Вернувшись, они застали Эгга за сменой постельного белья Баратеона. Дунк кивнул в благодарность.       — Вы в орден Молчаливых сестёр, что ли, записались? — буркнул Лионель. Дунк нахмурился, но догадался, что это раздражение на собственную слабость и уязвимость. Эгг лишь бросил на него равнодушный взгляд.       — Сир, кипятить воду для перевязки?       — Давай. Остальное я подготовлю.       Баратеон сидел на кровати, привалившись к спинке. Он внимательно наблюдал, как Дунк двигался по палатке, собирая склянки и бутылки, тканевые бинты и полотенца. Он сел прямо на пол перед ведром с водой и принялся вымывать грязь из-под ногтей, как наказывал мейстер.       — Дункан, — обратился Лионель к рыцарю.       Тот поднял голову, не прекращая тереть куском мыла кончики пальцев.       — Можешь отослать своего мальчишку? Я имею в виду, сам сделай с рукой, что надо.       — Это нелегко, я не смогу и удерживать тебя и промывать рану.       — Придавишь руку коленом. Я не буду брыкаться. Пожалуйста.       Дункан внимательно посмотрел на него. Лионель просил. Без насмешки, вызова или раздражения. Он выглядел лучше, чем давеча, но тени под глазами и почти серая бледность лица делали его тонким и уязвимым. У Дунка не было ни шанса ему отказать. Он кивнул, думая, чем бы занять мальчика.       — Эгг, натаскай воды в бочку пока, — обратился он к оруженосцу, — и пожарь яйца. Мы тут сами справимся.       Вопреки ожиданиям, тот только промычал что-то неразборчивое в знак согласия и покинул шатёр, оставив у кровати остуженный котёл с водой и опустив занавеску на входе.       — Ложись на кровать и возьми это в рот, — сказал Дунк и протянул свернутую жгутом тряпицу.       — О, как многообещающе это звучит.       Дунк отвёл взгляд. Усталость не помешала пронестись в голове непристойным мыслям, где Лионель так же на кровати, но здоровый и полный сил, а сам Дункан нависает сверху. Не время. Он зажмурился и выдохнул. Поднял бутылку из тёмного стекла и протянул другу.       — Выпей глоток, будет проще.       — Маковое молоко? Нет уж, обойдусь. Я способен потерпеть боль, но не блядские видения.       Весёлость Баратеона как рукой сняло, и он, посмурнев, лёг на постель, подвинувшись вправо, и зажал зубами тряпицу.       Дункан придавил руку Лионеля выше запястья коленом. Пока некрепко, примеряясь. Мужчина под ним кивнул в знак готовности. Намочить повязку с подсохшей кровью. Дать ей немного отмокнуть и осторожно снять. Промыть водой. Лионель морщился, но молчал и не двигался, как и пообещал. Дункан внимательно осмотрел рану. Это больше не вызывало дурноты — привык. Плоть выглядела розовой и чистой, потревоженная, она начала сочиться капельками крови.       — Приготовься, я постараюсь сделать всё быстро.       Он полил на рану вином, следом уксусом. Лионель сжал простыни обеими руками, но не порывался освободиться. Дунк чертыхнулся, поняв, что забыл про шпатель, но в этот момент в палатку прошмыгнул Эгг с парующим котелком, щипцами вытянул искомое и протянул Дунку. Тот остудил инструмент уксусом и отпустил мальчика, который так же тихо вышел.       — Самое неприятное.       — Давай уже, — прошипел Лионель, не разжимая зубов.       Дунк нанёс мазь, тонким слоем размазывая по плоти и немного по коже вокруг. Баратеон позволил себе лишь шипение и облегченный выдох, когда всё кончилось. Через время, за которое Лионель приходил в себя и выравнивал дыхание, а рана «дышала», слабая повязка обернула предплечье. Дунк сел на кровать, давая себе отдых от неудобной позы. Тут же он ощутил тепло спиной — Лионель придвинулся к нему. И положил свежеперевязанную руку на бедро.       — А подуть на ранку? — спросил он с тенью игривости, но слабой — до того вымотала его боль.       — Что?       — Мамы дуют на сбитые коленки детей, чтобы те быстрее зажили и не болели.       — Моя мать умерла, когда мне было четыре. Не уверен, делала ли она так.       — Моя умерла, когда мне исполнилось десять. Но она всегда тяготилась нами, так что синяками занималась нянька.       — А отец?       — Он слишком занят делами земель и вассалов. Гоуэн — его любимчик, потому что именно он разбирается в договорах и всяких грамотах. Мне же оставляют общение с людьми, просителями и вассалами, что не поделили шмат земли на болоте. Это к счастью, ведь так я всегда могу найти повод уехать разбираться на месте и не гнить в нашем замке на краю мира.       — И как же лорд Баратеон сейчас обходится без вас с братом?       — Поебать, разберётся.       Замолчали. Дунк словил себя на том, что не может отвести взгляда от узкой ладони на своём бедре. Без колец пальцы казались хрупкими, но сквозь тонкую ткань штанов Дункан ощущал плотные мозоли от меча или, скорее, кинжала.       — Нужно заняться бедром.       Собственный голос показался неожиданно хриплым, и Дунк сглотнул, прогоняя ком в горле. На лицо Лионеля он не смотрел намеренно. Баратеон приподнял бёдра, чтобы Дункану было проще спустить с него штаны, и удивительное дело, молчал. Это заставило Дунка всё же поднять взгляд на друга, который бесстыдно ухмыляясь, глядел на него из-под полуприкрытых век. И призывно качнул тазом из стороны в сторону.       — Пожалуйста, Лионель, не надо. Не сейчас.       «Не сейчас, когда едва прошёл день с тех пор, как я держал тебя кричащего от боли, а ты бился в моих руках в горячке, и я молился Семерым, чтобы они помогли тебе пережить ночь. Не тогда, когда страх всё ещё заставляет меня прислушиваться к твоему дыханию во сне. Я слишком слаб и слишком устал, чтобы противиться тебе. А я должен, должен уберечь тебя — хотя бы тебя».       Дунк посмотрел на свои подрагивающие руки и опустил голову, вцепившись в волосы, словно мог вместе с ними выдрать из головы страшные мысли, что преследовали его. Чужие пальцы мягко потянули ладони вниз, и Дунк поддался. Лионель сидел близко, его дыхание шевелило волоски за ухом — тёплое и спокойное.       — Это ведь не потому, что ты набожный и считаешь мужеложство мерзостью, так? — тихо спросил Лионель. Дунк покачал головой, изучая тонкий шрам на тыльной стороне ладони, что накрыла его пальцы. — Тогда что тебя терзает? Я не стану принуждать, да и не смогу, право. Но мне важно знать.       — Я не смею навлекать своё проклятье на тебя. Стоило мне лишь подумать, что я могу быть рядом, как боги едва не забрали тебя.       — Я был ранен по собственной глупости, — возразил Баратеон.       — Я приношу несчастья. Люди умирают, если я хочу служить им. Если я хочу любить их.       Лионель замер рядом, напряглась рука на ноге Дункана. Что ж, если признание оттолкнуло его, тем лучше и проще. Дунк хотел было встать, но мужчина рядом вдруг зарычал и вцепился в его рубашку.       — Опять вздумал уйти? После этого? Хрена с два.       Лионель рванул его на себя и, оперевшись, перекинул через его бёдра левую ногу. С шипением от боли в потревоженной руке он накрыл рот Дункана своим. Шершавые губы терзали его с жадностью и почти отчаянием. Борода и усы нещадно кололи лицо. Горячий язык прорвался в его рот, как таран через хлипкие деревенские ворота. Лионель то притягивал его голову ближе, обхватив здоровой рукой затылок, то принимался водить пальцами по спине — поглаживая, нажимая, — затем возвращался к волосам, чтобы потянуть их.       Дунк сдался ему ещё с первых мгновений, отвечал как мог и осторожно придерживал за поясницу. Он растворился в этом моменте, впитывал его, отдаваясь целиком и в тоже время только следуя за яростным напором Лионеля. Он был слишком слаб, чтобы противиться. Слишком нуждался в подаренной ласке и с жадностью принимал всё, что ему предлагал Лионель. В этот раз у него не было причин и силы воли, чтобы отвергнуть его.       — Я сам определяю свою судьбу. Я, а не проклятья или сраные боги. И я выбрал тебя. Теперь ты мой. Мой.       Лионель не открывался от него и говорил, губами задевая то щёку, то нос Дунка. Замолчал и вжался лбом в лоб, загнанно дыша через рот.       — Блядская рука, пекло, клянусь, она сейчас отвалится, или с хера ли ей так болеть, — простонал он, наваливаясь сильнее.       — О Семеро, Лионель, ложись в постель.       — Нет уж, сначала скажи, поедешь ли со мной. Довольно с меня молчания, я услышу твоё «да» и только потом слезу с тебя.       — Я твой, пока я тебе нужен. Буду любить, служить, защищать, а когда прогонишь — ни словом, ни взглядом не упрекну.       — Нахуй твой трагизм. Перед Семерыми заявляю: ты мой, а я твой, с этого дня и до конца моих дней. Прогоню его, блять, как же.       Дунк не успел ни остановить его клятву, ни принести свою, только бережно обнял Лионеля и осторожно опустил подрагивающее от боли и напряжения тело на простыни. Дунк проверил повязку на руке — не сбилась ли, нет в порядке — и подал Лионелю воды.       — Выдержишь ещё? — Дунк кивнул на бедро мужчины.       Баратеон кивнул. Уже без шутовства позволил спустить штаны до колен и поднять исподнее, обнажая повязку. Дунк справился быстро, но и за то короткое время Лионель успел забыться сном. Осторожно одев его, Дунк вышел из палатки. Кровь стучала в ушах, в мыслях крутилось произошедшее только что и заполошно билось сердце. Он опрокинул на себя ушат воды из колодца, чтобы хоть как-то прийти в себя. И убрать напряжение в потяжелевшем до боли паху.       — Помирились? Или опять поссорились? — спросил Эгг, подходя с двумя вёдрами, в которых почти доверху плескалась вода.       «Оброс мышцами», — подумал Дунк с лёгкой гордостью.       — Помирились.       — Сир, у вас губы красные. И засос вот тут, — он указал себе на шею ближе к уху.       — Это от пальцев, а не засос.       — Он вас душил? Вы уверены, что помирились?       — Сейчас по уху дам, не лезь не в своё дело.       Дунк отвернулся смущённый и невольно поднял руку, чтобы коснуться отметины. Силён Лионель — даже в таком состоянии синяк рукой оставить.       — Эгг, — позвал он через время. — Тебя это… то что мы с Лионелем… Тебя это не беспокоит?       — Меня — нет, — просто ответил мальчик. — В Королевской гавани нравы свободнее. И напомню, сир, что в моей семье принято жениться на сёстрах. Какое уж тут осуждение.       Дунк кивнул и забрал протянутое оруженосцем полотенце, чтобы вытереть волосы.       — Пойдём яичницу жарить. Нам, кажется, даже масло положили в припасы — не пригорит.

***

      Баратеон проспал до обеда и проснулся со зверским голодом. Его накормили, отказали в вине и уложили обратно на подушки. Дунк не решался подходить близко и пока передал все заботы Эггу. Он немного стеснялся перед оруженосцем, но большей частью не знал, что ему теперь позволено. Лионель пока только бросал на него долгие взгляды. Изучающие. Вопросительные. Настороженные.       На последних не выдержал уже Эгг: он громко объявил, что идёт высматривать корабли на горизонте — которых, естественно, быть не могло, — и пускай, мол, зовут, если понадобится помощь.       — Смышленый малый, — проводил его взглядом Лионель.       — Да, он славный. И он хороший дракон, — со значением проговорил Дункан.       — Просто он пока — всего лишь яйцо.       Дунк не удержался и хмыкнул. На измождённом лице Лионеля в ответ возникла тень улыбки, а затем и она сама, такая знакомая, что у Дунка защемило в груди.       — Ляг со мной.       Просьба. И снова такая, что не исполнить невозможно. Дунк осторожно опустился на край кровати, благо достаточно широкой, чтобы вместить их обоих, лежащих рядом. Но рядом Лионелю оказалось мало, он прижался к Дунку всем телом, положил голову ему на плечо и осторожно устроил левую руку на широкой груди. Улёгся и сразу обмяк, зарывшись носом в грубую ткань рубашки. Его спутанные волосы щекотали лицо, но Дункан не стал отстраняться, только украдкой вдохнул запах чёрных кудрей.       — От меня, верно, несёт потом и кислятиной, — хмыкнул Лионель, подняв голову.       — Ты пахнешь солью и сладким вином. И немного потом, да.       — Ты сказал, что поедешь со мной. А присягнёшь? Стань моим рыцарем, — предложил Лионель, уже привычно перескакивая с темы на тему, но явно заговоривший о том, что терзало его. Он внимательно вглядывался в лицо Дунка. — И пацана приму. Хочешь, возьмёте себе другие имена, чтобы его родичи не нашли вас. Его волосы можно красить в темный.       Дункан широко раскрыл глаза и глянул на выход из палатки.       — Ты знаешь?       — Конечно, я знаю, кто он. Мейстер Келлар лечит только Мартеллов и тех, на кого они ему укажут. А этот принц заимел бабку из копьеносных пустынников. Сложить два и два я в состоянии, я же помню его наряд на Суде Семерых.       — Он сказал, что отец отпустил его со мной.       — Значит, он знатно напиздел. Его опять с собаками искали, когда ты уехал.       — Так я украл принца? — шёпотом спросил Дунк.       — Он сам себя украл. Думаю, Мейкар, чтоб ему икалось, смирился, иначе вас схватили бы в первом же городке, где вы искали работу. Но никогда не знаешь, когда безумие овладеет драконом. Укройтесь в Штормовом Пределе хотя бы на время. Вырастим пацана и научим прилично драться. На тебя в этом надежды мало.       — Я хорошо бьюсь и вышел в финал против тебя.       — И я разделал бы тебя под орех, сойдись мы в итоге.       — Проверим, когда придёшь в себя и прекратишь валяться у меня на руках.       — Это было грубо, — Лионель нахмурился и приподнялся на локте. — Так-то ты разговариваешь со своим лордом?       Дунк было смутился и хотел извиниться, но хитрый блеск в глазах Баратеона отрезвил его. Тот играл с ним — и эту игру захотелось поддержать.       — Ты ещё не мой лорд.       — Сир Дункан, вы разбиваете моё сердце.       Тут Дунк не придумал, что можно ответить и, обозвав себя дубиной, просто поцеловал Лионеля в притворно поджатые губы. Мужчина ответил сразу, перехватил инициативу и, забывшись, попытался опереться на грудь Дунка больной рукой. Поцелуй прервался тихими, но грязными ругательствами, во время которых Дункан осторожно поглаживал спину мужчины.       — Чувствую себя сраной развалиной, — пожаловался он, снова устраиваясь на плече рыцаря.       — Ничего, мой лорд, это временное.       — Сам сказал, что я не твой лорд.       — Клянусь хранить тебя ценой собственной жизни. Не иметь жены. Не владеть землями. Не иметь детей.       Лионель снова приподнялся на локте, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Я принимаю твою клятву и обязуюсь в ответ оберегать и любить тебя.       — Благодарю, мой лорд.       Дунк серьёзен. Он знал, кому приносят похожую клятву — ещё мальчишкой выучил, мечтая стать белым гвардейцем. И пусть она дана без свидетелей, он сдержит её. Земли? Они не стоили ничего, если он потеряет Лионеля. Жена? Он не мог представить себя ни с кем больше. Дети? Дунк сомневался, что он мог стать хорошим отцом, да и что ему передавать наследникам? Он вкладывал свою жизнь в руки Смеющегося Вихря и мог только надеяться, что тот не вышвырнет его в море.       Лионель уснул скоро, ещё слишком слабый, чтобы долго вести беседы и даже просто слушать. Он просыпался и вставал лишь по нужде и чтобы поесть, терпел перевязки, которые Дункан так и продолжал делать сам, и обязательно днём укладывал своего рыцаря рядом. Говорил, что напитывается его силой.

***

      — Блядь! - негромко ругнулся Дунк.       — Что, таки придётся отрезать мне руку?       — Что? Нет, конечно, но у нас заканчивается вино.       — Действительно, блядь. А ведь мне не дали ни кубка.       — Ты и так еле на ногах держишься, куда ещё вино?       — Вот и лежал бы смирно, не тревожил тебя. Пьяный и счастливый.       — Ты не тревожишь.       Лионель закатил глаза. Он требовал вина уже третий день, и держать его подальше от запасов становилось всё труднее. Баратеон жаловался попеременно на скуку, жажду и боль в руке. И если первое лечилось поцелуями, а второе — водой, то третье почти пробивало решимость Дункана. От макового молока Лионель решительно отказывался. Он не говорил больше о том, что ему виделось в дурмане, и смурнел каждый раз, когда Дунк спрашивал. Он и перестал. Их перепалки же явно развлекали Лионеля, вынужденно прикованного к постели сохраняющейся слабостью.       Лишь на четвёртый день он надолго покинул палатку, чтобы вместе с Дунком посидеть ближе к берегу и полюбоваться бушующим весенним морем. Они нашли дерево на склоне к берегу, и Лионель сел, опираясь спиной на грудь Дункана. Тот придумал подвязать его руку одной из тканевых лент, соорудив из неё ложе для предплечья и кисти, которую Лионель перекинул через голову. Это облегчило боль в висящей руке и позволило двигаться свободнее. На том склоне, невидимые для наблюдателей Мартеллов, они позволили себе расслабиться. Дунк перебирал спутанные вихры Лионеля и, пугаясь своей смелости, целовал его то в шею, то в висок. Лионель млел в его руках и отвечал мягкими поглаживаниями куда мог дотянуться.       На следующий день Баратеон потребовал омовения. Вновь отослав Эгга, Дунк усадил мужчину на запасные простыни в углу палатки и губкой принялся очищать его кожу, особенно осторожно обходя раны и бережно касаясь ставших жёлтыми синяков на спине и плечах. Сложнее всего оказалось распутать волосы, ещё более непокорные после мытья. Лионель шипел и морщился, но не гнал — стоически терпел, пока его неуклюжие пальцы распутывали каждую прядь. Не раз Дунк поблагодарил богов за свои послушные волосы и зарёкся отращивать их. В награду за победу над баратеоновскими кудрями сир Дункан получил поцелуй — довольно многообещающий и жаркий, однако быстро прервавшийся с появлением Эгга. При мальчике, несмотря на все его заверения, Дунк стеснялся близости во всех её проявлениях.       На шестой день терпение Лионеля подошло к концу, и он заявил, что его сил хватит на возвращение в лагерь. Слабые попытки напомнить, что принцем был указан срок в неделю, не возымели эффекта. Дунк приказал Эггу нести кольчугу. Лучше иметь хоть какую-то защиту на случай, если добром их не пропустят. Он спрятал её под одежду и приладил меч. Краем глаза заметил, что Эгг достал поближе своё кольцо с драконами — гербом отца. После долгих уговоров Лионель согласился сесть с Дунком в повозку. И они покинули временный лагерь, в котором менее чем за неделю Дунк пережил самые страшные и самые счастливые дни своей жизни.