Лебединая песнь

сесть в самолёт, проверить исправность всех систем, запросить взлёт, оторваться от земли, выполнить поставленное ТЗ, сообщить об этом на вышку, запросить приземление, вернуться в обычный, серый мир. как много по истине удивительных вещей можно на бумаге довести до сухого алгоритма? лишённая эмоциональной окраски пустая последовательность действий - ничто иное как его работа на протяжении уже нескольких лет. одно и то же, практически никаких шагов вправо или влево. это попросту запрещено. и совершенно другие ощущения от самого полёта как такового. раньше было иначе. а когда было это раньше? за эти пару лет была прожита целая жизнь, произошло столько всего, что Айртон всерьёз подвисал на секунду каждый раз, когда мысленно касался этого вопроса. в какой момент что-то изменилось? что такого он упустил, что дело всей его жизни обратилось против него? когда все его заслуги и успехи в академии оценили по достоинству и выдали ему направление, Сенна натурально изнывал в ожидании. дни тянулись медленно словно патока, он с нескрываемым торжеством размашисто вычёркивал из календаря каждые сутки, отделявшие его от заветной цели, долго не мог уснуть по ночам и подрывался, чтоб потратить час-другой на упражнения, вполне логично размышляя, что физическая усталость буквально принудит его тело отойти ко сну, а перевозбуждённая голова после штук тридцати отжиманий очистится от бесконечного потока мыслей. пожалуй, он даже своего дня рождения в детстве так не ждал, как встречи со своим новым боевым товарищем. день х в памяти отпечатался плохо. новобранцев, прибывших на базу вместе с ним, было большое количество, так что улаживание бюрократических нюансов и организационные моменты отняли настолько много времени, что Айртону банально не довелось увидеть своё новое место работы. измождённый, он прямо в одежде рухнул на постель в выделенной ему крошечной квартирке и, видимо, изначально просто хотел перевести дух, но в итоге разлепил глаза только тогда, когда по ним кокетливо скользнул солнечный луч из-за жалюзи. в первые минуты после пробуждения испытывая по отношению к себе крайнюю степень отвращения и злости (он ненавидел ложиться спать, не помывшись), бразилец чудом пережил второй удар, когда осознал, что в его студии пусть и был санузел, но кто-то до него обращался с душем настолько по-варварски, что теперь трогать сантехнику по-просту было чревато. он вчера видел краем глаза табличку с указателем на общие душевые, но не предполагал, что жизнь вынудит его воспользоваться ими настолько раньше времени. конечно, после жизни в казарме при академии бразилец уже не был таким уж тепличным цветочком, каким был до учёбы, но всё ещё оставался до жути брезгливым, так что вопрос со сломанным смесителем он взял на карандаш и пообещал себе решить в кратчайшие сроки. на месте, удивившись цивильности общественного санузла, Сенна тщательно привёл себя в порядок: с наслаждением хорошенько вымылся и побрился, даже постарался уложить волосы и сменил наконец форменный комплект, в котором он спал, на другой, более плотный и строгий. только когда отражение в маленьком замызганном зеркале удовлетворило его по всем пунктам, он надел обратно на запястье отцовские часы, мягко защёлкнул их застёжку и тихо цокнул языком. механизм снова сбился. важно начинать новую жизнь с точного времени. бросив взгляд на настенные часы, специально висящие в предбаннике, чтоб военные, пользующиеся общими душевыми, грамотно могли распоряжаться своим временем, бразилец подкрутил бегунки в точности до секунд и наконец улыбнулся. вот теперь жизнь точно началась с нового листа. сегодняшний день должен был стать особенным. и он им стал. особо энергично минуя порог входа в общие душевые, всего в паре шагов от него Айртон буквально столкнулся с кем-то прилично ниже себя. человек влетел в него с такой силой и скоростью, что от неожиданности оба схватились одной рукой за стену, а второй - вцепились в друг друга. но Сенна не успел ничего особенно рассмотреть, только подметил пышную кудрявую копну смоляных волос (которую было сложно не заметить) и тёмно-болотные глаза, виновато потупленные вниз. первой реакцией было вспылить, выругаться и бросить что-то откровенно грубое, мол, надо бы смотреть куда идёшь, но он тоже в некоторой степени был виноват в случившемся столкновении, да и человек успел тихо прошелестеть что-то извинительное. его голос даже не дрогнул, мягкий, но настойчивый, и Айртон задумался, не услышал ли он лёгкий французский акцент. затем, неожиданно даже для себя, бразилец встречно и очень галантно извинился перед несчастным. вот так вот просто, как просто извинились перед ним. потому что сегодня был особый день, и никакое секундное желание устроить перебранку на пустом месте не могло его испортить Айртону. это того совсем не стоило. тем более религия учит быть снисходительным, понимающим и принимающим, и это был отличный момент, чтоб напомнить себе об этом и поступить как полагается. дальнейшие свои действия он помнил смутно: вроде как Сенна тогда медленно отстранил человека от себя. окинув коротким взглядом идеально белую рубашку на несколько размеров больше нужного, вдруг улыбнулся самыми уголками губ, аккуратно расправил появившиеся на ткани заломы и в дружественном жесте похлопал мужчину по плечу. у него был крупный крючковатый нос, стёсанный набок, и выразительные тёмные брови. нельзя было назвать его писанным красавцем с обложки, но что-то в нём заставило бразильца замереть в пространстве, поставить свой бесконечный забег на паузу на пару секунд и просто созерцать. на кудрявом незнакомце невооружённым взглядом была заметна печать чего-то мрачного и трагичного. эта нематериальная деталь чужого образа притягивала к себе магнитом и оставляла после себя приятный мистический флёр, как какая-то хитроумная загадка, которой лучше бы оставаться неразгаданной, чтоб не оказаться на деле пустышкой. интересно, что такие вообще забывают в авиации. слишком уж холодная, цельнометаллическая стезя для чего-то настолько живого. их контакт продлился считанные секунды, в которые другой человек просто пялился на него широко распахнутыми глазами с маской скорби на лице. мужчина не мог воссоздать в памяти ни рот незнакомца, ни скулы, ни форму лица, совсем ничего, кроме печального излома длинных бровей и глубокой и одновременно пустой зелени глаз. совсем сухих, хотя чувствовалось, что душа внутри почему-то плачет. даже это Айртон помнил смутно, остались только отдельные ощущения как яркие мазки на полотне. и уж точно он не мог помнить, как смотрели ему вслед, практически замертво остановившись на месте. он банально не мог этого знать, потому что это не он смотрел кому-то вслед, мучительно сощурив глаза, чтоб изображение перед ними расплылось достаточно, и чужой силуэт совпал с тем самым, таким родным и ныне далёким. он ужасающе напоминал его, ибо Дьявол крылся в деталях и очень любил разыгрывать жестокие пьесы. с Преступником - такой код дали самолёту в недружественной стране - Айртон соприкоснулся в самый первый раз через считанные несколько часов после странной встречи около душевых. заполнив оставшиеся несколько листов в журналах, бразилец с внешней охотой познакомился с основными работниками аэродрома, между тем проявляясь с самых лучших своих сторон, чтоб зарекомендовать себя как профессионала и просто очень приятного в общении человека. Сенна не был глупцом и максимально трезво осознавал реальный вес связей и грамотно выстроенного общения с теми, кто напрямую влиял на безопасность и рабочую способность машин. в дальнейшем именно это, а не приказ свыше или отстегнутые деньги, сможет помочь в какой-то особенно неприятной ситуации, требующей моментального включения извне. люди ничто так не ценили, как адекватное к ним отношение, даже если в моменте оно могло быть фикцией и пылью в глаза. это попросту было выгодно. даже если ему этого не хотелось, или у него отсутствовал ресурс на любезности, просто было необходимо открыто и тепло улыбаться, без брезгливости жать руки каждому, кого он видел, и обмениваться хотя бы парой незначительных слов. Айртон это просто ненавидел. он любил внимание и признание его заслуг, но толпы людей - никогда. они пробуждали в нём глухое раздражение, и положительный внешний фасад трещал на нём по швам, едва выдерживая поток внутреннего негатива. хотелось уже просто скрыться ото всех, от бессмысленной болтовни и пустых улыбок, а лучше - увидеть наконец то, ради чего он жрал землю на протяжении долгих лет. всю дорогу своего обучения в академии Айртон обрастал всё более спорными подробностями и слухами о своей персоне. можно было бы даже сказать, что он умудрился обрести вправду дурную репутацию среди своих. причём многие из баек о нём буквально противоречили друг другу, формируя откровенно ложное впечатление, и когда Сенна случайно узнавал о чём-то новом, то невольно взрывался то показательным хохотом, то неконтролируемым гневом - «что за бред? с чего вы вообще это взяли?». но никто не мог дать ему стоящий ответ, ту конкретику, которую он жаждал, поскольку он изначально зарекомендовал себя белой вороной, и это стало чем-то вроде его персонального креста, с которым не было смысла бороться, только принять и сделать своей сильной стороной. Сенна знал, что ему завидуют - он это чувствовал. это проявлялось в мелких деталях, но всё в купе давало максимально исчерпывающую картину. кто-то бесился с того, что его стартовые условия были несколько иными, в отличие от большинства - Айртон родился в достатке и можно даже сказать, что жил в богатстве. аргумент о том, что платно поступить в такое строгое учебное заведение практически нереально, не котировался у обозлённых на мирскую несправедливость ребят. они не хотели принимать истину в виде того, что в академию Сенна поступил сам, вопреки всему и всем, и конкретно в этом ему его социальное положение никак не помогло. они же завидовали его таланту, потому что он правда имелся и весьма недюжинный. в отличие от большинства, вынужденного прилагать огромные усилия на тренировках и корпеть над учебниками, бразильцу всё давалось будто бы само собой, без особого затруднения. он просто делал как чувствовал, и практически всегда тонкое чутьё на деле оказывалось правым. он был феноменально одарён от природы, это подчёркивали и преподаватели, невольно выделяя и фаворитизируя Сенну в глазах остальных курсантов. и тем самым они тешили его жадное до признания эго, подкрепляли мотивацию прыгать ещё выше головы, и одновременно усугубляли растущий провал между ним и его сокурсниками. в какой-то момент всё дошло до апогея, и с ним перестали общаться даже те, кто хоть как-то выносил его дурной нрав. неожиданно он сделался одиноким и брошенным всеми, и бред, который о нём пересказывали из уст в уста, перестал казаться хоть сколько-то смешным. в тот период студенчества Айртон ощущал себя абсолютно уязвимым и открытым, как оголённый нерв, чувствовал себя стоящим на открытом пространстве и наблюдающим за неотвратимым приближением огромной волны. та самая волна его всё-таки поглотила, но, вопреки всему, не сломила. страхи не оправдались, и человек, всегда зависевший от общества, вдруг осознал, что был способен на деле жить и без него. социальное одобрение, за которым он гнался всю дорогу, по-прежнему требовалось как никотиновые пластыри, но по крайней мере теперь Айртон знал, что если вдруг он перестанет всех устраивать, это не станет для него крахом всего его мира. в конце концов у него всегда был он сам. и пока он понимал, чего хочет от себя, от других и от жизни - его путь вперёд ярко подсвечивался дорожкой огней. у неё не виднелся конец, как и не было конца его непомерным амбициям, различались вдалеке только редкие перевалочные пункты - небольшие цели, выполняя которые, бразилец приближался к чему-то вкуснее и слаще, к настоящей награде. в тот день, уверенно переступив ворота ангара и замерев на месте, Сенна ощущал себя победителем. стальная махина, покрытая матовым камуфляжем в забавный квадратик, стояла ровно по середине огромного помещения, больше никаких самолётов в нём не наблюдалось. но даже будь здесь другие истребители или тренировочные кукурузники, глаза Айртона неизменно были бы прикованы к его самолёту. он просто выделялся во всех смыслах. внешне отличный от машин своего класса, для кого-то даже неказистый, - для Сенны с первых же секунд он стал идеальным. просто голос внутри твердил, что это то, что надо, мол, так и должно быть. это то, чего он заслуживал. и он честно не мог сказать, что больше вскружило ему голову в моменте: странная геометрия резкой, угловатой формы самолёта или торжество от того, что он добился очередной вещи, которой не будет у большинства. бросив короткий взгляд на часы отца, Айртон тогда улыбнулся, и чуть голубоватое стекло циферблата мигнуло в ответ: много хочешь - много получишь. теперь жизнь непременно должна была наладиться, у него для этого были все карты на руках и подспудное чувство, что всё будет хорошо. он оказался там, где хотел быть, окружённый новыми людьми, с кем отношения ещё не были испорчены, и наконец-то столь страстно любимое небо было очень близко - казалось, всего руку протяни и коснёшься облаков. впервые усевшись в кокпит, примеряясь к электронике, которой была плотно набита узкая кабина, бразилец был умиротворён и уверен, что первый полёт - да и все последующие - оправдают все возложенные на них ожидания. но он ошибался. проблема была не в Преступнике: он ощущался таким же особенным, каким и показался на первый взгляд, и полностью его устраивал. Айртон чувствовал необъяснимое родство с железной махиной, и для него она обладала душой, пусть и отвечала на его ничего не значащую болтовню лишь мерным гулом форсажа и лёгкой дрожью при выполнении сложных элементов. камнем преткновения оказался регламент, а если точнее - страх ошибок, патологическая боязнь утраты дорогой техники в виду различных причин. их ему не озвучивали открыто, не говорили, что он слишком молод или недостаточно опытен, но как бы между слов указывали на баснословную стоимость выделенного ему истребителя, отсутствие необходимости его частого применения в виду современных реалий, и на сложную политическую обстановку внутри их министерства. никто не хотел объясняться, если что-то пойдёт не так, и столь дорогой самолёт потерпит крушение. на тестовые полёты были наложены строгие ограничения, требовавшие безукоризненного следования только техническому заданию, и это показалось Сенне ничем иным как гвоздями, вбиваемыми в крышку его гроба. в этом гробу военные чиновники без малейших сожалений хоронили неизведанный потенциал инженерного чуда, коим по праву являлся его самолёт, и его собственный талант лётчика. он злился, первое время даже закатывал истерики и бушевал в кабинетах вышестоящих лиц, швырялся бумагами, активно жестикулировал, даже порывался набить лицо покрывшемуся пятнами от гнева полковнику. из раза в раз Сенну от выговоров или увольнения спасала только неожиданно твёрдая рука Лауды, до треска стискивавшая его воротник, и едкое шипение, с которым он его буквально вышвыривал прочь. секретарь в приёмной никогда не обращала на это внимание, привыкшая ко всему и буднично занимавшаяся своими делами, а Ники между тем припирал его к стене и методично вдалбливал в него каждое слово, сопровождая их болезненными тычками пальца в лоб. не веди себя как мерзкий малолетний ублюдок, раз дали дорогую игрушку - сцепи зубы и терпи, ничего ты здесь не добьёшься, ты просто глупый, отвратительный эгоист. каждое обидное и жёсткое слово жгло душу как клеймо, и его чёрные крупные глаза с болью затравленного животного пересекались в неравной дуэли с холодными и рациональными глазами австрийца. в них не было поддержки и сочувствия - только лёд и пустота, абсолютное отсутствие слабого места в броне, и от него требовали того же. но как? Айртон не мог представить себя таким же холодным и отрешённым, он жил эмоциями, сдерживать их ему попросту было больно физически и претило жизненной философии. в его восприятии приход к той же стадии, на какой находился Ники, означал его смерть как личности. почему он вообще должен был себя перекраивать, если проблема была даже не в его поведении, а в том, что он хотел донести до вышестоящих лиц? безучастность и игнорирование правды ранили хлеще ножа. каждый раз отшатываясь от Ники, буквально отскакивая от него, как от прокажённого, Айртон выбирал сбежать прочь от реальности, что его не устраивала, рывками расстёгивая на себе комбинезон. он его никогда не трудился сменить на более приемлемую для встречи с начальством форму, и само это было небольшим актом протеста в его линии обороны. жаль, что война, которую он вёл, была заранее проиграна. Ники, глядя вслед ретивому лётчику, неодобрительно фыркал и качал головой. то, что в своё время он поступал ровно точно так же, не хотелось брать во внимание, как нечто столь постыдное, что это следовало стереть с лица земли. в конце концов, теперь он совсем другой человек, обтёсанный и истрепавшийся, и было бы славно, если бы этот этап шлифовки настиг Сенну как можно быстрее. на взгляд австрийца, ему не помешало бы сбросить хотя бы часть своей спеси - бразилец грозился стать больно проблематичным для их базы. к тому моменту, как Сенна прибывал на базе год, все его конфликты уже стали достоянием общественности, так что абсолютно все жители аэродрома следили за происходящим во все глаза, смаковали подробности и всячески копали информацию на проблемное звено. старожилы слишком привыкли к тихому и понятному всем распорядку дня, молодняк наоборот тлел на задворках цивилизации, так что небольшое оживление, привнесённое Сенной, кому-то претило настолько, что люди постепенно отказывались пожимать ему руку при встрече, а кому-то доставляло такой первородный азарт, что к Айртону стали пачками усиленно набиваться в друзья. к слову, безуспешно. однако ни для кого из перечисленных не было секретом то безопасное место, куда каждый раз сбегал после взбучек гений местного разлива. там его однажды и нашёл Герхард Бергер, такой же молодой и шебутной пилот «утёнка». скандальный бразилец практически сразу приковал к себе внимание Бергера. сначала его перфомансы вызывали глухое раздражение и отрицание, мол, что это пугало себе вообще позволяет, только заключил контракт, а уже больно много думает о своей персоне, раз считает, что может вступать в открытую конфронтацию с начальством. чем больше курчавая макушка маячила на горизонте, тем больше австриец злился, параллельно отхватывая скаберзные шутки от Пике. вот этот-то хрыч очень быстро и точно оценил обстановку, без особого напряга определив истинные переживания молодого напарника - не даром работал не один десяток лет штурманом, - и открывшееся перед ним пространство для новых подколов над мальчишкой-европейцем тут же заполнил собой, обнаружив ещё одну дыру в чужой броне. перед лицом очередного потока дедовщины со стороны Нельсона Герхард решил придержать коней, перевести дыхание и обстоятельно разложить всё по полочкам: почему его так выводил из себя человек, которого он едва ли знал, и почему это, что было нетипично для его характера, столь ярко отображалось в его языке тела. вероятно, если он сможет отпрепарировать все эмоции, связанные с неким Сенной, заглянуть в их глубь и найти способ, как перенаправить вектор собственного отношения, это стало бы ещё одной удачно отбитой атакой старого и мерзкого зла и ещё на немного приблизило бы его к тому самому дню, когда подколодную змею вышвырнули бы с территории аэродрома взашей. путь решения при этом виделся самый надёжный и простой - наблюдать. с каждым днём ненавязчивой слежки и дебатов с внутренним «я» Герхард всё больше приходил к мысли о том, что Айртон не злил его, не раздражал (разве что самую малость) и не был так уж глуп, самонадеян и прост, каким казался в самом начале, когда в окружении молодёжи Бергер за глаза назвал его смазливой мордашкой без признаков интеллекта. оказалось, что бразилец имел множество неожиданно хороших для их профессии качеств, а именно он завёл за собой привычку отираться при любой удачной возможности рядом с обслуживающим персоналом, постоянно выведывая какую-то информацию о своём летающем аппарате и наблюдая за их работой со стороны. впитывая в себя знания как губка, он тут же отражал их на тестах, за которыми Герхард тоже приходил понаблюдать. отмечая все нюансы его техники управления, то, как он вёл судно и как справлялся с поставленными задачами, австриец осознал, что у того вполне можно было бы чему-то поучиться, даже невзирая на то, что они управляли совсем разными по своей сути боевыми машинами. ещё Сенна имел привычку постоянно тренироваться. Бергер заставал его минимум пять раз в неделю за тем, как тот то подтягивался на небольшом плацу, то отжимался прямо на ангарном бетоне, то куда-то постоянно бежал, да так шустро, что едва ли он бы за ним угнался - даже со своими длинными ногами. за нелюбовь к физподготовке Герхарда журили ещё в академии, он же справедливо заявлял, что в пороговые нормативы уложился, а значит с него взятки гладки. но глядя на такое рвение и внимание к своей физической форме, он невольно стал проходить чуть медленнее мимо плаца, задумчивая разглядывая уличные тренажёры, и даже пару раз пробовал подтянуться как в старые-добрые. и последнее, но не по важности - Сенна умел быть тихим. это совсем не вязалось с тем образом, что рисовался после всех его трений с верхушкой и другими жителями базы, но имело место быть в реальности, только дополняя противоречивый портрет. на удивление, склочный бразилец часто подвисал в пространстве, когда тот находился в одиночестве, забывал об постоянной улыбке и вообще практически не исторгал позитив. усаживаясь где попало, Айртон утомлённо прикрывал глаза так, что длинные ресницы касались веснушчатых щёк, и откидывал голову назад. тогда становилось заметно, что у него были некие проблемы со сном, иначе почему пышущий жизнью молодой мужчина в тот же миг, как оставался один, превращался в измождённого и внешне потерянного человека. открывая за наблюдениями всё больше не самых очевидных для всех черт Сенны, Бергер однажды поймал себя на мысли, что так продолжаться больше не может. на этот раз личность была настолько комплексной и сложной, что недостаточно было просто по-идиотски подглядывать за ним из-за угла. следовало наконец-то познакомиться поближе, чтоб изучать ходячий феномен уже абсолютно легально и столько, сколько австриец пожелает. однако он успел усвоить, что Айртон держался ото всех особняком и не был настроен по каким-то причинам заводить близкие контакты. увлечённый только своим самолётом, приходил одним из первых, уходил - в числе последних, ел в столовой отдельно ото всех и ныкался где попало, пусть и имел одно основное место, о котором говорилось ранее. в тот день Герхард решительно переступил границу ворот ангара, осмотрелся по сторонам, наблюдая типовую обстановку, и направился туда, где, вероятно, мог обитать Сенна. и оказался прав. в самом углу просторного помещения было установлено что-то вроде небольшого закутка для работников, отгороженного от основной площади стеллажами и рядом раскладных стульев. тут же для надёжности был вмонтирован в пол стол. не найдя никого за ним или около, Бергер прошёл вглубь пятачка, и только тогда в его угол обзора попали ноги, торчащие из-под мебели. едва удержавшись от невнятного хохота, австриец склонил голову к плечу и крадучись направился ко столу. с каждым шагом ему открывалось всё больше частей, и в итоге он замер, нависнув над Айртоном, настолько близко, насколько он ни разу не был за все эти месяцы. с такого расстояния очевидно дремлющий человек выглядел ещё более устало и невинно. и тем самым обманывал зрение. Сенна дрогнул и молниеносно распахнул свои карие глаза в тот же момент, когда костяшки пальцев Герхарда забарабанили по крышке стола. тень от неё падала на лицо Айртона, не позволяя нормально рассмотреть нарушителя покоя, и ему пришлось сесть и высунуться наружу. по мнению Бергера, растрёпанные во все стороны кудри и заспанные глаза очень ему шли. – Герхард, – австриец, не теряя времени, протянул ладонь. её сухо пожали. – наши обычно собираются выпить пива, но ты вроде как не любитель посиделок с алкоголем. или толпу не любишь, я так и не понял. потому в качестве компромисса предлагаю тебе всего себя. бразилец был очень недоволен. насупившись и поджав пухлые губы, он сипло буркнул: – чего? на кой ты мне сдался… улыбка никуда не делась с лица Бергера, но он успел закатить глаза, продолжив объяснять своему объекту слежки уже как ребёнку: – я образно. ты уже давно на аэродроме. у нас очень крепкий и дружный коллектив. и когда я говорю дружный, я подразумеваю, что общаться адекватно нужно не только с младшим персоналом. другие лётчики не очень настроены в твою сторону. сходи со мной выпить - и всё наладится, вот увидишь. – а тебе-то какая с этого выгода? откуда мне знать, может ты меня напоишь, а потом распространишь компромат? – Айртон по-прежнему держался настороженно, сложил руки на груди и медленно моргал, видимо, всё ещё борясь со сном. – я не настолько зауряден. что, если я скажу, что хочу забраться к тебе в голову и сожрать твои мозги? – Герхард говорил с абсолютной серьёзностью, оперевшись руками на край стола, и Сенна вылупился на него только пуще, задрав голову. – забей, я просто хочу с тобой выпить. но сейчас речь не обо мне. приходи в семь вечера в «Девятое небо», столик будет забронирован на имя Герхарда Бергера. – парень… да ты полный неадекват, – по крупным карим глазам австриец понял, что всё схвачено. даже если казалось, что собеседник не питает к нему никаких позитивных чувств, было заметно, что он его заинтересовал, так что встреча состоится. сидя вечером в баре, Герхард скучающе крутил салфетницу в руках. от нечего делать он прибыл в место значительно раньше обозначенного времени и теперь попросту отсчитывал минуты до чужого появления. в без десяти семь он едва уловимо напрягся, нехотя отклоняя предложение бармена замешать ему что-то, пока он ждёт. без пяти - он то и дело неловко косился на дверь, отказываясь верить, что впервые его уловки не сработали. но Сенна пришёл. ровно за минуту до семи курчавая макушка показалась в проходе, и Герхард оживился, про себя выдыхая - он бы чувствовал себя полнейшим идиотом, если бы Сенна всё-таки поступил не так, как он того ожидал. с ухмылкой вытянувшись во весь свой немалый рост и махнув рукой, австриец проследил за откровенно пижонистым прикидом парня и не преминул это прокомментировать, склонившись к самому уху, когда Айртон нерасторопно подплыл к столику: – а ты наряжался на пьянку или на свидание? – за что тут же получил укоризненный взгляд и тихое фыркание. – я слишком в здравом уме, чтоб ходить на свидание с таким отбитым типом, как ты, – обернувшись на бармена, Сенна с вежливой улыбкой сделал заказ. – одну палому. Герхард, глядя на него, склонил голову к плечу и подпёр её рукой - в сплошном предвкушении и желании разворачивать диковинный фрукт слой за слоем, пока не наткнётся на сердцевину. ему стало жизненноважно понять, чем живёт и дышит этот странный человек, и на всё он готов был положить хоть десяток встреч. если это хоть сколько-то поможет ему разобраться в себе, игра в любом случае стоит свеч. так у них и повелось. Сенна, на первый взгляд отстранённый и заносчивый, довольно скоро оттаял в отношении Бергера, что ощущался больше не как человек, а как забавный неприкаянный бес, эдакий чёрт из табакерки. встречи после работы участились, оказалось, что у них действительно много общих тем, и в итоге каждая их беседа заканчивалась сильно за полночь, а затем они ещё долго брели до апартаментов, которые им выделило министерство, болтая и откровенно дурачась. сначала Айртон лишь закатывал глаза и игнорировал странные предложения Бергера, но затем один раз принял участие в сомнительной авантюре и неожиданно для себя влился в процесс как по маслу. пробравшись вместе на территорию местной школы, Сенна протрезвел только на том моменте, когда их руками уже была разрисована целая треть от натянутого на здание баннера, посвящённого выборам нового мэра их крошечного городишка. Айртон не то, чтобы понимал, отчего Герхард с таким старанием уродовал фото лоснящегося чиновника, но он и проживал здесь не так давно, чтоб быть достаточно вовлечённым в общественную жизнь. а потом их на этом деле поймал ночной сторож, и им пришлось убегать как в старые-добрые, сломя голову и не видя дороги перед собой. гогоча в голос и то и дело путаясь в собственных конечностях, оба чудом не растянулись на газонной траве, практически одновременно перемахнули единым прыжком через невысокий каменный забор и бросились бежать как можно дальше от школы, словно престарелый охранник что-то мог противопоставить их молодым и тренированным телам. в нескольких кварталах от места преступления они наконец сбавили темп и остановились, чтоб отдышаться. Сенна сложился пополам, уперевшись ладонями в широко расставленные ноги. его слегка штормило, и грудь в разрезе рубашки лихорадочно вздымалась при каждом вдохе. глядя на то, как Бергер с закрытыми глазами подпёр спиной уличный фонарь и то и дело потирал ладонью покрасневшую шею с выступившими венами, точно так же безуспешно стараясь продышаться, бразилец вдруг сорвался на лающий смех - по-адекватному смеяться после подобного забега не получилось бы. – господь, ты такой псих! надеюсь, там не было камер. Герхард лениво приоткрыл янтарный глаз - его оттенок особенно выделялся на фоне покрасневших скул - и хрипло рассмеялся в ответ: – да ладно, было круто, скажи же? не сводя с него своих крупных карих глаз, Сенна вдруг поймал себя на мысли, что этот вихрастый и по истине дикий тип со всеми его загонами и заскоками вызывал у него самую искреннюю и счастливую улыбку, на какую он вообще был способен. медленно накрыв ладонью улыбающийся рот, Айртон закусил нижнюю губу и даже так не сумел сдержать тот поток тёплых позитивных чувств, что пробивался из него. такого не было уже долгие годы, и он совсем позабыл, каково было ощущать себя столь свободным, отвязным и без обязательств, как самый глупый подросток на пике пубертата. думал, что точно разучился быть таким, так себя вести. а Герхард на раскрытой ладони протянул ему всё то, чего долго не хватало в жизни - самой жизни. отлепившись от столба, тот шаткой походкой дошагал до Сенны и легко хлопнул по плечу пару раз, призывая идти дальше. и пару метров Айртон мог наблюдать его спину, обтянутую пиджаком со странным принтом. он бы такой в жизни не купил. но теперь захотел. очень хотелось быть похожим на Бергера. хотелось рано или поздно позволить себе называть его другом. как бы там ни было, Герхард оказался прав, и даже после пары встреч с ним дела на аэродроме пошли в гору. к Айртону притирались, он взамен старался заново присматриваться к тем, о ком ему успел поведать что-то австриец. в конце концов к нему стали относиться теплее даже старожилы, и на этом можно было бы закончить повествование и оставить его бесконечные войны с начальством на фоне, если бы не одно но. Айртон увидел его впервые выходящим из ангара, где располагались крупные воздушные судна. в тот день стояла жара, над бетоном стелилось зыбкое марево, и небольшая, сухощавая фигура слегка искажалась в нём. обычные форменные чёрные брюки, белая рубашка с коротким рукавом на пару размеров больше - ничем не примечательный набор, если бы не его внешность, а посмотреть там было на что. скошенный, явно несколько раз сломанный нос, густая - гуще, чем у Сенны и любого, кого он знал - копна чёрных волос в кудряшку диаметром с палец, ломанные линии тонких губ и бровей и глубокие зелёные глаза. не красавец, но ощущающийся как настоящий магнит. а ещё всё это вкупе казалось ему смутно знакомым, будто они некогда уже встречались при иных обстоятельствах. бразильцу его представил кто-то посторонний, то ли какой-то лётчик, то ли работник вышки, и почти всё то время, что человек всячески льстил новому знакомому, тот пялился прямо на Сенну загадочным и депрессивным взглядом, практически не моргая. Айртон между тем, не растерявшись, отвечал тем же, и тем больше проникался странным интересом. человек, что трещал под ухом, ретировался, и он наконец обронил давно зудящий на подкорке вопрос: – итак, каким самолётом управляете вы? пилот напротив отмер, как-то больно смущённо покачал головой с крошечной улыбкой на губах, пряча тёмно-зелёные глаза, и негромко ответил: – я пилотирую Лебедя. Белого Лебедя. давайте познакомимся ещё раз: я Ален. Сенна тут же, как зачарованный, вцепился в протянутую ему ладонь и крепко сжал, проверяя реакцию. ему по-прежнему мягко улыбались, но не смотрели в ответ. – Айртон. давайте на ты, если не возражаете. взгляд Алена оторвался от земли. в нём мигнуло что-то странное, объяснение чему бразилец не смог найти, но чужие бесконечно печальные глаза прояснились от пелены, потеплели, и около их уголков собрались трогательные морщинки. – не возражаю. мир Айртона Сенны перевернулся, когда в него, очень деликатно и коротко постучавшись как настоящий джентельмен, вошёл Ален Прост.