Сердце, которое не выдержало.

В тот вечер в университете было непривычно тихо. Хару задержался в библиотеке, пытаясь сосредоточиться на конспектах, но мысли всё равно возвращались к Мамору, который ушел на тренировку. Хару решил сократить путь через старый корпус — там коридоры всегда пустовали после шести вечера. Он шел быстро, звук его тяжелых ботинок гулко отдавался от кафельных стен. Проходя мимо аудитории 402, Хару замер. Дверь была неплотно прикрыта, и из щели доносились звуки, которые невозможно было спутать ни с чем другим: прерывистое, жадное дыхание и приглушенные всхлипы, переходящие в стоны. Первым порывом было пройти мимо. Но Хару узнал этот голос. Высокий, мелодичный, тот самый «звон колокольчиков», который так обожал Мамору. Сердце Хару пропустило удар. Он затаил дыхание и, словно в замедленной съемке, коснулся кончиками пальцев двери, толкая её чуть шире. Зрелище внутри ударило наотмашь. Эмма — идеальная, «чистая» Эмма — сидела прямо на профессорском столе, заваленном бумагами. Её юбка была задрана до пояса, а блузка расстегнута, обнажая плечи. Перед ней, втиснувшись между её разведенных ног, стоял какой-то парень из футбольной команды, чьего имени Хару даже не помнил. Звуки были липкими, влажными, омерзительными. Хару видел, как пальцы Эммы впиваются в спину парня, как она выгибается навстречу его резким, животным толчкам, и как её лицо, обычно застывшее в маске невинности, искажается от пошлого, грубого наслаждения. — Быстрее... — хрипела она, закидывая голову назад. — Еще... В этот момент её взгляд — мутный, расфокусированный — на секунду скользнул по дверному проему. Хару показалось, что она его увидела. В её глазах не было ужаса или стыда. Только торжествующая, грязная насмешка. Желудок Хару внезапно скрутило спазмом. К горлу подступила горячая, кислая желчь. Его буквально затошнило от запаха пота, дешевого парфюма и этой концентрированной лжи, которая заполнила кабинет. Ему казалось, что он видит, как по стенам стекает гниль. Он резко отшатнулся, едва не задев плечом косяк. В ушах звенело. Каждое кольцо в его теле внезапно стало невыносимо тяжелым, словно тянуло его вниз, в ту же помойку, в которой сейчас кувыркалась девушка его лучшего друга. Хару бросился прочь по коридору, не разбирая дороги. Выскочив на лестничную клетку, он перепрыгивал через две ступеньки, задыхаясь от нехватки воздуха. Оказавшись на улице, он добежал до ближайшего дерева и его вырвало прямо на пожухлую траву. Его трясло мелкой дрожью. Он вытирал рот рукавом худи, чувствуя, как по лицу текут слезы ярости. «Мамору... он же её любит. Он делает ради неё тесты, он заботится о ней, он думает, что она — его судьба». Хару посмотрел на свои дрожащие руки. Теперь он был хранителем этой грязи. Он знал, что Эмма — не просто «девушка не обремененная моралью», она — паразит, который высасывает из Мамору свет, оставляя взамен только обман. И вкус этой правды был горше любого яда. Хару сидел в самом дальнем углу библиотеки, натянув капюшон так низко, что видны были только губы. Его пальцы дрожали, когда он в очередной раз пролистывал скрытый альбом в телефоне. Снимок №42. Эмма в туалете для персонала, прижатая к стене каким-то мажором с третьего курса. Снимок №57. Эмма на заднем дворе, принимающая «благодарность» от парня, который на днях занял Мамору денег. На каждом фото она выглядела одинаково — торжествующей, хищной, абсолютно безнаказанной. Хару тошнило уже не физически, а душевно. Эта тошнота стала его постоянным спутником, как и звон сережек в ушах. — Хару! Вот ты где, — раздался над ухом бодрый, до боли родной голос. Хару едва не выронил телефон, мгновенно блокируя экран. Мамору стоял рядом, сияя своей открытой улыбкой. Он выглядел таким чистым, таким настоящим на фоне тех снимков, что Хару захотелось закричать. — Чего ты такой дерганый? Опять свои мрачные комиксы читаешь? — Мамору бесцеремонно уселся рядом и закинул тяжелую руку другу на плечо. — Слушай, я сегодня хочу Эмме кольцо купить. Ну, не обручальное, просто... подарок. Она такая классная, Хару. Знаешь, она вчера сказала, что я — единственный, кому она может доверять. Представляешь? Хару чувствовал, как рука Мамору греет его плечо сквозь ткань худи, и это тепло казалось ему незаслуженным. В кармане лежал телефон с доказательствами того, что «единственных» у Эммы — пол-университета. — Мамору, я... — голос Хару надломленно хрустнул. — Ты уверен в ней? Ну, на все сто? Мамору удивленно поднял свои ярко-красные глаза на друга: — Ты чего, Рыжий? Конечно. Она — мой ангел. Я за неё любому пасть порву. Он сказал это так просто, с такой безграничной верой, что Хару почувствовал, как внутри что-то окончательно оборвалось. Показать эти фото сейчас — значило не просто разоблачить шлюху. Это значило уничтожить мир Мамору. Растоптать его веру в людей. Убить ту искру, за которую Хару его и любил. «Я не могу. Я просто не могу это сделать», — думал Хару, чувствуя, как в кармане вибрирует телефон от входящего сообщения. Это была Эмма. Она прислала ему селфи из женской раздевалки, где на заднем плане был виден мужской затылок. Подпись гласила: «Смотри, не обкапайся слюной, Хару. Мамору никогда не узнает. А если пикнешь — я скажу, что ты сам ко мне приставал. Кому он поверит? Своему ангелу или фрику с клыками?» Хару сжал телефон так сильно, что по стеклу пошла трещина. Он посмотрел на Мамору, который уже увлеченно рассказывал о какой-то игре, и понял: он будет молчать. Он будет глотать эту гниль день за днем, лишь бы Мамору улыбался. Даже если эта улыбка — самая большая ложь в мире. Это было обычное утро. Мамору, как всегда, был полон энергии — он только что получил зачет и теперь вовсю подтрунивал над Хару, который пытался запихнуть в свой тесный шкафчик огромный ворох черных худи. — Слушай, Рыжий, если ты когда-нибудь решишь уйти в монастырь, тебе даже одежду менять не придется, — хохотнул Мамору, по-дружески толкнув Хару локтем в бок. — Ты в этом тряпье скоро сам растворишься. Давай, шевелись, а то на обед всё самое вкусное разберут. Хару только открыл рот, чтобы привычно огрызнуться про «отсутствие вкуса у качков», но слова застряли в горле. Его взгляд скользнул поверх плеча Мамору в конец коридора, где у панорамного окна стояла группа студентов. Мир вокруг мгновенно затих. Хару увидел копну знакомых светлых волос. Эмма. Она стояла, прижатая к стене, но не Мамору. Какой-то парень в куртке сборной университета держал её за талию, а она, закинув руки ему на шею, самозабвенно целовала его, запуская пальцы под воротник. Это было не мимолетное касание — это был жадный, пошлый поцелуй, который Эмма даже не пыталась скрыть. Лицо Хару побледнело, став почти одного цвета с его белой кожей. Он замер, не в силах отвести взгляд, а его сережки в ушах мелко задрожали, издавая едва слышный звон. — Эй, ты чего? — Мамору нахмурился, заметив, как друг внезапно оцепенел. — Хару? Ты как будто призрака увидел. Мамору проследил за его взглядом. Он медленно повернул голову, всё еще сохраняя на губах остатки беззаботной улыбки. Хару хотел крикнуть: «Не смотри!», хотел закрыть ему глаза ладонями, повалить на пол — сделать что угодно, лишь бы этот момент не наступил. Но он не мог даже пошевелиться. Мамору увидел. Хару физически почувствовал, как от его друга полыхнуло холодом. Улыбка сползла с лица Мамору, оставив вместо себя каменную маску. Его плечи, секунду назад расслабленные, окаменели. Красные глаза, которые обычно светились теплотой, теперь сузились, превращаясь в две тлеющие щели. Мамору молчал. И это молчание было страшнее любого крика. Он смотрел, как его «ангел», его «единственная», прижимается к другому парню с той же страстью, с которой еще вчера клялась ему в верности. В коридоре продолжалась обычная жизнь: кто-то смеялся, кто-то бежал на пару, хлопали двери шкафчиков. Но для них двоих время остановилось. Хару слышал только собственное бешеное сердцебиение и тяжелое, хриплое дыхание Мамору, который медленно сжимал кулаки так сильно, что кожа на костяшках побелела до синевы. — Мамору... — едва слышно прошептал Хару, наконец обретая голос. — Пойдем отсюда. Пожалуйста. Но Мамору его не слышал. Его взгляд был прикован к паре у окна. В этот момент Эмма отстранилась от своего партнера и, смеясь, что-то шепнула ему на ухо, поправляя растрепанные волосы. Она выглядела абсолютно счастливой. И абсолютно чужой. Мамору медленно выдохнул через зубы. Это был звук ломающегося льда. Он не бросился в драку, не устроил сцену. Вместо этого он совершил нечто гораздо более жестокое. Он резко повернулся к Хару. Его взгляд был безумным, полным яда и невыносимой боли. Прежде чем Хару успел понять, что происходит, Мамору схватил его за воротник худи и с силой прижал спиной к холодным металлическим шкафчикам. Удар шкафчика о спину выбил из Хару воздух, но то, что случилось в следующую секунду, выбило из него саму жизнь. Мамору, не сводя яростного взгляда с Эммы, которая уже заметила их и застыла в ужасе, вдруг резко сократил расстояние и впился в губы Хару грубым, жестоким поцелуем. Этот поцелуй не имел ничего общего с нежностью, о которой Хару втайне мечтал долгими бессонными ночами. Это был поцелуй-удар, поцелуй-оскорбление, пропитанный горечью и яростью человека, чей мир только что рухнул. Когда Мамору грубо вжал его в металлические дверцы, Хару на мгновение перестал дышать. Холод стали за спиной и обжигающее тепло Мамору впереди создали невыносимый контраст. Хару окаменел, его зрачки расширились от шока, а пальцы судорожно вцепились в воздух, не зная, куда деться. Пирсинг на губе больно врезался в кожу от резкого давления, и вкус металла на языке смешался с привкусом чужой ярости. Мамору на секунду отстранился — всего на миллиметр, ровно настолько, чтобы Хару увидел его глаза. В них не было любви. Там полыхало безумие и немой, отчаянный приказ. — Подыграй мне, — прочитал Хару в этом ледяном взгляде. — Сделай ей больно так же, как она сделала мне. В этот момент в голове Хару что-то окончательно надломилось. Он понял, что его используют как инструмент, как тряпку, которой хотят вытереть чужую грязь. Но сердце, преданное и изголодавшееся по близости, решило иначе. Если это единственный способ коснуться Мамору, если это единственный шанс почувствовать его губы на своих — он его не упустит. Даже если потом это его уничтожит. Хару выдохнул, и это был звук капитуляции. Его тело, до этого напряженное как струна, внезапно стало податливым. Он чуть согнул колени, подстраиваясь под рост Мамору, чтобы тому было удобнее, чтобы их лица совпали идеально. Его руки, дрожащие и неуверенные в первую секунду, наконец нашли опору. Он твердо положил ладони на талию Мамору, чувствуя под пальцами напряженные мышцы и жар его тела. Хару подался вперед, сокращая последнее пространство между ними, и ответил на поцелуй. Это не была просто игра. Хару вложил в этот ответ всю ту страсть, которую копил годами, всю ту боль, которую скрывал за пирсингом и колючими шутками. Он целовал Мамору жадно, глубоко, с какой-то отчаянной обреченностью приговоренного к смерти. Он чувствовал, как Мамору на долю секунды запнулся, удивленный такой переменой, но тут же перехватил инициативу, вплетая свои пальцы в рыжие волосы Хару и притягивая его еще ближе. Для Мамору это была месть. Для Эммы, стоявшей в паре метров с открытым ртом, это было крушение её власти. А для Хару... для Хару это было начало его конца. Потому что он знал: когда Мамору остынет, этот поцелуй станет для них обоих ядом, который уже не получится вывести из организма. Вокруг них продолжал гудеть университет, но Хару ничего не слышал, кроме бешеного стука собственного сердца, которое, казалось, решило отбить свой последний ритм прямо здесь, у этих холодных железных шкафчиков.