Сердце, которое не выдержало.

Воздух между ними, казалось, наэлектризовался до предела. Когда Мамору, наконец, отстранился, Хару не сразу смог открыть глаза. Его губы горели, а вкус металла от собственного пирсинга казался теперь привкусом крови. Он всё еще чувствовал на своей талии жар пальцев Мамору, который не спешил его отпускать, хотя «представление» уже достигло цели. Тишину коридора, которая на долю секунды показалась вакуумной, разрезал резкий, визгливый голос, в котором больше не было ни капли той «ангельской» чистоты. — Мамору?! Что это, черт возьми, за хрень сейчас была?! Эмма подлетела к ним, позабыв о своем недавнем партнере, который теперь неловко топтался у окна. Её лицо, обычно безупречное, исказилось от ярости и непонимания. Она выглядела так, будто её ударили по щеке при всем университете. — Ты... ты целуешься с этим фриком? Прямо здесь? Ты совсем спятил? — Она тыкнула наманикюренным пальцем в сторону Хару, и в её глазах промелькнула та самая неприкрытая ненависть, которую раньше видел только он один. Мамору медленно повернул голову. Он всё еще прижимал Хару к шкафчикам, и со стороны это выглядело как собственнический жест. В его взгляде, устремленном на Эмму, больше не было ни капли той влюбленной мягкости, которая согревала её все эти месяцы. Только выжженная пустыня. — Что за хрень? — Мамору переспросил это почти шепотом, но его голос прозвучал как удар хлыста. — Ты серьезно спрашиваешь меня об этом, Эмма? После того, что я только что видел своими глазами? Эмма на мгновение запнулась, её взгляд метнулся к парню у окна, а потом снова к Мамору. Она попыталась включить свою привычную маску «жертвы». Её голос дрогнул, а в уголках глаз моментально скопились фальшивые слезы. — Мамору, котик, ты всё не так понял... Это он, он сам ко мне пристал, я просто не знала, как его оттолкнуть... Ты же знаешь, я люблю только тебя! А то, что ты сейчас сделал с ним — это... это просто мерзко! Ты целуешь парня, чтобы мне что-то доказать? — Заткнись, — коротко бросил Мамору. Он наконец отпустил Хару, но только для того, чтобы сделать шаг к Эмме. Хару почувствовал, как по спине пробежал холод от потери чужого тепла. Он стоял, привалившись к шкафчикам, его ноги подкашивались, а сердце продолжало колотиться где-то в горле. — Не смей больше произносить моё имя этими губами, — Мамору смотрел на неё с таким отвращением, будто перед ним была не королева университета, а куча уличного мусора. — Я видел достаточно. И не только сегодня. Он мельком глянул на Хару, и в этом взгляде на секунду промелькнуло осознание — он вспомнил все те моменты, когда Хару пытался его предостеречь, все те странные взгляды и недомолвки. — Хару был единственным, кто был со мной честен, — процедил Мамору, возвращаясь к Эмме. — А ты... ты просто фальшивка. Развлекайся со своими «футболистами» дальше. Мы закончили. — Ты не можешь меня бросить из-за этого урода! — Эмма сорвалась на крик, теряя остатки самообладания. — Кому ты поверишь? Мне или этому рыжему ничтожеству, который тайно на тебя дрочит в своей конуре? Хару вздрогнул, как от удара. Правда, выплюнутая Эммой в лицо Мамору, прозвучала слишком громко. Он почувствовал, как краска заливает его лицо, и поспешно опустил голову, пряча глаза за длинными прядями волос. Теперь ему хотелось только одного — чтобы пол под ним разверзся. Мамору резко остановился. Хватка на локте Хару ослабла, и он медленно обернулся к Эмме. Она стояла посреди коридора, закрыв лицо руками, и её плечи судорожно вздрагивали от рыданий. — Мамору, пожалуйста... — всхлипывала она, и этот звук обычно заставлял его сердце таять. — Это была ошибка, минутная слабость... Клянусь, это первый раз! Он просто... он подловил меня, когда мне было плохо. Я люблю только тебя, ты же знаешь! Не верь тому, что ты увидел, это просто глупая случайность! Хару слушал этот фальшивый шелк в её голосе, и внутри него что-то с дребезгом лопнуло. Годы терпения, недели слежки, тошнота в пустых аудиториях и недавний поцелуй, который был лишь инструментом мести, — всё это слилось в одну обжигающую волну. Он больше не был «тихой булочкой». Он больше не был тенью, которая согласна глотать чужую грязь ради призрачного спокойствия Мамору. — Первый раз? — голос Хару прозвучал непривычно низко и хрипло. Мамору и Эмма одновременно посмотрели на него. Хару медленно залез в глубокий карман своего объемного худи. Его пальцы коснулись плотной пачки распечатанных снимков. Он не собирался делать этого сегодня, но ложь, льющаяся из уст Эммы, стала последней каплей. — Первый раз, Эмма? — Хару сделал шаг вперед, выходя из-за спины Мамору. — А как насчет прошлого четверга в кабинете истории? Или позапрошлого вторника на заднем сиденье серой «Ауди» на парковке? Лицо Эммы мгновенно застыло. Слезы еще блестели на её щеках, но взгляд стал колючим и злым. — Что ты несешь, придурок? Ты совсем обкололся своим пирсингом? Вместо ответа Хару резким, широким жестом подкинул фотографии высоко вверх. Время словно замедлилось. Сотни, тысячи снимков взмыли в воздух, на мгновение закрыв собой свет ламп, а затем дождем рассыпались по всему коридору. Глянцевые карточки падали на кафельный пол, кружась и переворачиваясь, обнажая самые грязные подробности жизни «королевы университета». Мамору опустил взгляд. У его ног лежало фото, залитое вспышкой, где была четко видна Эмма в объятиях их куратора. Чуть дальше — она же, в туалете клуба, с парнем, которого Мамору считал своим приятелем. Весь пол был усеян доказательствами её измен. Месяцы лжи, запечатленные на бумаге, теперь лежали под ногами проходящих мимо студентов. — Я не хотел, чтобы ты это видел, — тихо сказал Хару, глядя прямо в застывшие глаза Мамору. — Я хотел, чтобы ты был счастлив. Но слушать, как она снова втаптывает твое доверие в землю... я больше не могу. В коридоре повисла мертвая тишина. Слышно было только, как тяжело и рвано дышит Мамору, разглядывая этот бумажный ковер из собственного позора. Эмма открыла рот, чтобы что-то сказать, но не нашла ни одного слова. Маска «ангела» не просто треснула — она рассыпалась в прах, как и эти фотографии под их ногами. Мамору медленно поднял голову. Его взгляд переметнулся со снимков на Хару. В нем теперь не было ярости — только бесконечная, черная усталость и немой вопрос: «Почему ты молчал так долго?» Хару выдержал этот взгляд, хотя внутри него в этот момент умирала последняя надежда на то, что после этого дня их дружба останется прежней. Он отдал Мамору правду, но вместе с ней он отдал и часть своей души. Мамору стоял неподвижно, глядя на руины собственного доверия, разбросанные у его ног. Эмма, осознав, что её идеальный фасад рушится, предприняла последнюю, отчаянную попытку спастись. Она упала на колени, лихорадочно хватая фотографии дрожащими руками. — Это фотошоп! — взвизгнула она, и её голос сорвался на ультразвук. — Мамору, посмотри на меня! Это всё подделка! Этот урод... этот фрик просто хочет нас поссорить! Он завидует нам, он подстроил всё это, это нейросети! Хару, который обычно сутулился, стараясь казаться меньше, вдруг резко выпрямился. В этот момент весь коридор словно сжался: его 198 сантиметров роста превратили его в настоящую скалу, нависающую над всеми. Его плечи развернулись, а мятно-зеленые глаза вспыхнули ледяным, потусторонним светом из-за ярко-рыжих прядей. Он сделал медленный, тяжелый шаг к Эмме, и та инстинктивно вжалась в пол, раздавленная его мощью. Хару наклонился к ней, и блеск металла в его клыках-пирсингах выглядел в этот момент по-настоящему хищно. — Еще раз подойдешь к нему, жалкая шлюха, — прошипел он, и звук его голоса был подобен скрежету стали о сталь, — я тебе ноги переломаю. Прежде чем она успела издать хоть звук, Хару наотмашь дал ей пощечину. Звук удара хлестко разнесся по затихшему коридору. Голова Эммы мотнулась в сторону, и она повалилась на груду своих же позорных снимков, прижимая ладонь к вспыхнувшему лицу. — Эй! Ты что творишь, придурок?! — парень из футбольной команды, с которым она только что целовалась, наконец вышел из ступора. Он сделал шаг вперед, пытаясь изобразить защитника, и замахнулся на Хару. — Ты девчонку ударил? Ты вообще... Хару даже не моргнул. Всё то напряжение, вся та ярость и боль, что копились в нем годами, выплеснулись в один сокрушительный удар. Он не раздумывал — с его ростом и размахом рук это было подобно удару молота. Он вложил всю силу в правый хук, метя точно в центр этой заносчивой рожи. Раздался отчетливый, тошнотворный хруст ломающихся костей. Футболист отлетел назад, его голова мотнулась, и он рухнул на кафель, заливая пол и фотографии быстро расплывающейся лужей крови. Он схватился за лицо, изрыгая стоны сквозь полностью развороченный, сломанный нос. Хару замер над ними, тяжело дыша. Его костяшки горели, а в мятно-зеленых глазах всё еще плескалось безумие. Он выглядел как карающее божество — огромный, рыжий и беспощадный. Он медленно повернулся к Мамору. Тот смотрел на своего «лучшего друга» снизу вверх, и в его взгляде читался абсолютный, немой шок. В воздухе пахло кровью, гнилью и финалом их прежней жизни. Хару медленно опустил кулак, на котором уже начали проступать красные пятна чужой крови. Он тяжело дышал, и в тишине коридора было слышно только испуганное всхлипывание Эммы и булькающие стоны парня со сломанным носом. Хару развернулся к Мамору. Весь его гнев, который только что обрушился на обидчиков, мгновенно сменился глухой, болезненной нежностью. Он увидел, как его лучший друг — всегда такой сильный и уверенный — стоит посреди этого хаоса, раздавленный правдой. Не дожидаясь, пока Мамору придет в себя, Хару протянул свою огромную ладонь и крепко сжал его пальцы. Его рука была горячей и всё еще подрагивала от адреналина. — Пошли отсюда, — голос Хару прозвучал низко и твердо, перекрывая вопли Эммы. Он бросил последний презрительный взгляд на девушку, которая всё еще пыталась собрать разлетевшиеся снимки, пачкая их кровью своего любовника. Хару не скрывал брезгливости. — Здесь слишком воняет дешевой шлюхой, — выплюнул он, и это слово ударило сильнее, чем пощечина. Хару потянул Мамору за собой. С его ростом в он выглядел как несокрушимый ледокол, пробивающий путь сквозь толпу студентов, которые в ужасе расступались перед ними. Он не оглядывался. Ему было плевать на исключение из университета, на полицию, которую могли вызвать, или на то, что о нем подумают. В этот момент для него существовал только Мамору — его рука в его руке и тяжелое молчание, которое повисло между ними. Хару вел его прочь из этого проклятого корпуса, на свежий воздух, подальше от гнили, которая почти отравила их обоих. Он чувствовал, как пальцы Мамору инстинктивно сжались в ответ на его хватку, и это было всё, что Хару нужно было знать прямо сейчас.