Сердце, которое не выдержало.

Ледяная вода обжигала кожу, но Хару этого почти не чувствовал. Он стоял в пустом туалете дальнего корпуса, низко склонившись над раковиной, и методично оттирал чужую кровь со своих сбитых костяшек. Струя воды окрашивалась в розовый, стекая в слив, унося с собой ошметки того безумия, что произошло десять минут назад. Как только дверь за ними захлопнулась, Хару накрыло. Адреналин, который до этого держал его тело стальной хваткой, выветрился в одно мгновение, оставив после себя оглушительную пустоту. Его огромные руки начали мелко дрожать — сначала пальцы, а затем и всё тело пробила неконтролируемая, крупная дрожь. Металлические кольца в его ушах и на губе мелко звенели, выдавая его состояние. Хару выключил кран и уперся руками в края раковины, тяжело дыша. Его мятно-зеленые глаза в отражении зеркала казались выцветшими, почти прозрачными от пережитого шока. — Хару... — раздался сзади надломленный, тихий звук. Хару замер. Он медленно обернулся. Мамору стоял, привалившись спиной к кафельной стене. Тот самый сияющий «балагур», вечный защитник и душа компании, сейчас выглядел как человек, из которого заживо вырвали хребет. Его плечи поникли, а ярко-красные глаза, всегда полные огня, затухли. Мамору закрыл лицо руками, и из-под его ладоней вырвался первый, рваный всхлип. А затем его прорвало. Он сполз по стене вниз, на грязный кафель, и закрыл голову руками, содрогаясь от беззвучных, тяжелых рыданий. Это не были слезы обиды — это был плач человека, чей мир, строившийся годами, превратился в кучу мусора под ногами прохожих. Хару смотрел на него, и его собственная дрожь усилилась. Видеть плачущего Мамору было больнее, чем ломать кости или получать пощечины. Это было противоестественно. Это было неправильно. — Мамору... — Хару сделал шаг к нему, его голос сорвался на хрип. Он опустился на колени прямо перед другом, не заботясь о чистоте своих штанов. Его руки всё еще тряслись, когда он нерешительно протянул их и обхватил Мамору за плечи, пытаясь собрать его по кусочкам, закрыть собой от этой боли, как когда-то в пять лет Мамору закрывал его от задир. — Прости... прости, что не сказал раньше, — прошептал Хару, притягивая его к себе. — Я просто не хотел, чтобы тебе было так больно. Мамору уткнулся лбом в широкое плечо Хару, пачкая его черное худи слезами, и Хару почувствовал, как его собственное сердце окончательно превращается в пепел. Поцелуй у шкафчиков, кровь на руках, фотографии на полу — всё это теперь казалось неважным. Важной была только эта тишина, разбиваемая всхлипами самого дорогого человека в мире. Хару прижал его к себе так крепко, как только мог его рост в 198 сантиметров, создавая для Мамору единственный островок безопасности в этом рухнувшем мире. Он знал: завтра их жизнь изменится навсегда, но сегодня он просто будет рядом. Столько, сколько потребуется. Мамору содрогался в руках Хару, и каждый его всхлип отдавался в груди рыжего великана физической болью. Пальцы Мамору судорожно вцепились в плотную ткань худи Хару, сминая её, словно это была единственная нить, связывающая его с реальностью. — Хару... Господи, Хару... — голос Мамору был неузнаваем, сорванный и сиплый. — Сердце... оно будто в мясорубке. Как она могла? Столько времени... столько лжи... Мне так хреново, ты даже не представляешь. Он поднял лицо, и Хару содрогнулся: покрасневшие глаза Мамору были полны такого отчаяния, что мятно-зелёный взгляд Хару на мгновение дрогнул. — Я хочу забыться, — выдохнул Мамору, вытирая лицо тыльной стороной ладони, на которой всё еще виднелись следы копоти или пыли после коридорной потасовки. — Я хочу выпить. Много. Чтобы просто выключить мозг, Хару. Пожалуйста. Я не хочу возвращаться в свою пустую комнату и думать об этом. Хару сглотнул. Вид сломленного друга отрезвлял лучше ледяной воды. Он понимал, что оставлять Мамору сейчас одного — значит позволить ему утонуть в собственной ненависти и боли. — Пошли ко мне, — тихо, но уверенно сказал Хару, помогая Мамору подняться на ноги. — Мама на сутках, дома никого не будет до завтрашнего утра. Никто не будет лезть с вопросами. Он крепко придерживал Мамору за плечо, чувствуя, что того всё еще немного водит из стороны в сторону от эмоционального истощения. Хару уже прикинул в голове: у него в заначке была бутылка крепкого виски, которую он прятал как раз для подобных «черных дней», хотя и не думал, что этот день наступит так скоро и при таких обстоятельствах. — Я всё устрою, — добавил Хару, когда они медленно направились к выходу из университета, минуя косые взгляды студентов. — Просто доверься мне. Как всегда. Мамору лишь кивнул, не отпуская руки Хару. Сейчас, среди руин своей личной жизни, он инстинктивно тянулся к единственному человеку, который не менялся с пеленок. К тому, кто всегда был рядом, даже когда сам Мамору был ослеплен чужим блеском. Они вышли на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, заставляя Хару поежиться, но он лишь сильнее прижал Мамору к себе, прикрывая его своим огромным корпусом. Впереди была долгая ночь, полная горького алкоголя и еще более горьких разговоров. И Хару знал: эта ночь либо окончательно их разрушит, либо выстроит между ними нечто совершенно новое. Путь до дома прошел в тяжелом, вязком молчании. Хару почти всю дорогу придерживал Мамору, ощущая, как тот то и дело спотыкается, словно его тело внезапно стало ему чужим. На улице начинало смеркаться, и в сумерках рыжие волосы Хару казались почти кровавыми, а его мятно-зеленые глаза цепко сканировали пространство, готовые защитить друга от любого косого взгляда. Когда за ними, наконец, захлопнулась дверь квартиры, Хару почувствовал облегчение. Здесь, в тишине и полумраке, пахло домом — старыми книгами и чем-то уютным, что всегда успокаивало. — Проходи, — тихо бросил Хару, кивнув в сторону гостиной. Мамору, не снимая куртки, прошел к дивану и буквально рухнул на него, закрыв глаза. Он выглядел так, будто из него выкачали всю жизнь. Хару быстро скинул свои тяжелые ботинки и прошел на кухню. Его всё еще немного потряхивало, но теперь он действовал на автопилоте. Он достал из заначки в верхнем шкафу пузатую бутылку дорогого виски — берег для особого случая, и вот он настал, хоть и повод был дерьмовым. Достал два тяжелых бокала с толстым дном. Вернувшись в комнату, Хару застал Мамору в той же позе. Он поставил стаканы на низкий столик и с тихим щелчком откупорил бутылку. Запах терпкого алкоголя тут же заполнил пространство. — Снимай куртку, Мамору. Тебе нужно расслабиться, — Хару сел на край столика напротив друга, разливая янтарную жидкость. Он не жалел порции. Наполнил бокалы почти наполовину. Рука Хару на секунду замерла, когда он взглянул на свои сбитые пальцы, а затем он протянул один стакан Мамору. — На, пей. Сразу не глотай, дай горлу прогореть. Мамору открыл глаза. В полумраке комнаты его красный взгляд казался тусклым. Он взял стакан дрожащими пальцами, и лед в бокале звякнул о стекло — звук, который в этой тишине прозвучал как выстрел. Мамору посмотрел на Хару, на его высокий рост, на его спокойное, несмотря на недавний срыв, лицо, и в его глазах снова мелькнула та невыносимая благодарность, от которой Хару хотелось выть. — Спасибо, Рыжий, — прошептал Мамору и сделал первый крупный глоток, зажмурившись от обжигающего спирта. Хару тоже отпил, чувствуя, как алкоголь медленно начинает тушить пожар внутри. Он устроился на полу у ног Мамору, привалившись спиной к дивану, давая другу понять: он здесь, он никуда не уйдет. Ночь только начиналась.