Сердце, которое не выдержало.

Тишина квартиры давила на уши, прерываясь лишь мерным тиканьем настенных часов и глухим стуком льда о стенки бокала. Алкоголь начал действовать, но вместо обещанного расслабления он принес с собой ядовитую четкость мыслей. Мамору сидел, сгорбившись, и смотрел в одну точку, пока его лицо медленно искажалось от ярости, направленной на самого себя. — Какой же я долбоёб, Хару… — вдруг выдавил он, и его голос, хриплый от недавних слез, прозвучал надломленно. Он сделал еще один огромный глоток, едва не поперхнувшись обжигающей жидкостью. — Просто сказочный, эталонный олень. — Мамору резко поставил бокал на столик, да так, что виски плеснул на полированную поверхность. — Я же видел… видел, как она иногда на телефон косилась, как уходила «подруге позвонить». Но я, сука, верил! Я думал, она — это лучшее, что со мной случалось. А она просто... обычная шлюха. Грязная, дешевая подстилка, которая прыгала по койкам всего универа, пока я ей, блять, цветы покупал и зачеты закрывал! Он со всей силы ударил кулаком по подушке дивана. — Как можно быть таким слепым?! У меня под носом целый бордель устроили, а я ходил и светился как придурок, — Мамору сорвался на крик, и его красные глаза снова начали наполняться влагой, но теперь это были слезы жгучего стыда. — Весь универ, наверное, за спиной ржал. «Смотрите на этого лоха Мамору, он думает, что он её единственный». Твою мать, Хару! Она же даже не скрывалась особо, судя по твоим фото. Она просто знала, что я — тупой баран, который всё схавает! Хару сидел на полу, почти касаясь коленями дивана. Его 198 сантиметров роста в этой позе делали его похожим на огромного спящего зверя, который чутко охраняет покой своего хозяина. Он слушал этот поток самобичевания, и его мятно-зеленые глаза темнели с каждым словом Мамору. — Она манипулировала тобой, — тихо произнес Хару, не поднимая головы. — Ты не олень, Мамору. Ты просто слишком честный для такого дерьма. Ты судишь людей по себе, а она… она знала, на какие кнопки нажимать. — Да пошла она нахуй! — выкрикнул Мамору, снова хватаясь за бокал. Руки его ходили ходуном. — Больше всего бесит, что я ей верил больше, чем себе. Больше, чем тебе. Ты же пытался мне намекнуть, да? А я что? Я защищал её, как последний дебил. Он повернулся к Хару, и в его взгляде смешались боль и осознание. — Прости меня, Рыжий. Я был таким мудаком по отношению к тебе. Пока я там за этой гнилью бегал, ты… ты всё это в себе носил. Видел всю эту грязь и молчал, чтобы меня не сломать. Мамору снова приложился к виски, пытаясь залить этот жгучий стыд, который теперь жег изнутри сильнее, чем любой спирт. Он чувствовал себя абсолютно голым и уничтоженным, и только присутствие Хару, его молчаливая, непоколебимая поддержка, не давали ему окончательно сойти с ума в эту ночь. Мамору резко запрокинул голову, уставившись в потолок, и на его лице проступила гримаса такой нескрываемой брезгливости, будто он только что проглотил что-то живое и склизкое. Он сжал бокал так сильно, что костяшки пальцев опасно побелели. — Знаешь, что самое тошнотворное? — выплюнул он, и его голос сорвался на свистящий шепот. — Я ведь спал с ней, Хару. Постоянно. Я касался её, целовал... Я думал, что в эти моменты мы становимся ближе, что это что-то особенное. А теперь я просто чувствую, как будто я искупался в сточной канаве. Меня буквально выворачивает от мысли, что после всех этих левых мужиков и преподов она приходила ко мне, и я... я принимал её. Хару, который до этого сидел неподвижно, резко напрягся. Его мятно-зеленые глаза расширились, а сердце пропустило удар. Информация о том, что Эмма спала с половиной университета, была для него фактом из архива, но услышать из уст Мамору подтверждение их интимности оказалось невыносимо больно. Но за этой болью мгновенно пришел холодный, липкий страх. — Подожди... — Хару подался вперед, сокращая расстояние между ними. Его голос дрогнул от плохо скрываемого беспокойства. — Ты сказал «постоянно»? Мамору, посмотри на меня. Он дождался, пока затуманенный алкоголем красный взгляд друга сфокусируется на его лице. — Вы... вы предохранялись? Каждый раз? — Хару задал этот вопрос почти в упор, и его пальцы непроизвольно сжали край дивана. Он вспомнил те кадры из своей «коллекции позора», где Эмма была с абсолютно разными людьми в самых неподходящих местах. Мысль о том, что эта гниль могла физически навредить Мамору, передать ему какую-то заразу вместе со своей ложью, заставила Хару почувствовать приступ ярости, смешанной с паникой. — О чем ты? — Мамору нахмурился, не сразу понимая суть вопроса. — О том, что эта «звезда универа» не переборчива в связях, Мамору! — Хару почти сорвался на крик, его 198 сантиметров роста в этот момент казались еще более внушительными из-за охватившего его напряжения. — Ты видел те фото! Там были десятки парней. Если она была так же «неосторожна» с ними, как со своими клятвами в верности... Ты понимаешь, чем это может грозить тебе? Ты... ты уверен, что ты в безопасности? Мамору замер с полупустым бокалом у губ. Осознание медленно просачивалось сквозь пелену виски, и по его лицу пробежала тень настоящего, животного ужаса. Он медленно опустил стакан на стол, и звук соприкосновения стекла с деревом показался оглушительным. — Я... я не знаю, Хару, — прошептал Мамору, и его голос снова стал маленьким и испуганным. — Я просто никогда об этом не думал. Я ведь ей верил. Хару почувствовал, как внутри всё сжимается. Его «бедокурская» натура и отсутствие совести обычно помогали ему плевать на правила, но сейчас речь шла о жизни самого дорогого ему человека. Он протянул руку и накрыл ладонь Мамору своей, пытаясь передать ему хоть каплю своего спокойствия, которого у него самого почти не осталось. Хару сорвался с места так резко, что едва не опрокинул журнальный столик. Его огромная фигура метнулась в сторону коридора, а тяжелые шаги отозвались гулким эхом в тишине квартиры. Мамору остался сидеть на диване, тупо глядя на свои руки, не до конца осознавая, почему Хару так подорвался. Через минуту Хару вернулся. В его руках была профессиональная медицинская укладка, которую его мать всегда держала в шкафу. — Откуда у тебя это... — начал было Мамору, ошарашенно глядя на россыпь тестов на ВИЧ, гепатиты и основные инфекции. — Мать запасла, — отрезал Хару, его пальцы быстро и ловко вскрывали картонные упаковки. — Она медсестра, сам знаешь. Говорит, раз сын растет таким бедокуром, мало ли во что он вляпается. Лучше пусть дома будет всё, от бинтов до этих тестов. Сейчас не время для вопросов. Давай руку. Его мятно-зеленые глаза были предельно сфокусированы. В этот момент Хару напоминал хирурга в полевых условиях — ни капли сомнения, только холодная решимость. Он достал стерильный ланцет и спиртовую салфетку. — Это экспресс-вариант. Показывает результат через пятнадцать минут. Мы проверим всё, что можно проверить прямо сейчас, — Хару присел перед ним на корточки, его рост делал эту позу неудобной, но он даже не поморщился. — Мамору, посмотри на меня. Расслабь руку. Это просто маленький укол. Мамору подчинился на автомате. Он смотрел на Хару снизу вверх, и в его взгляде смешалось всё: остатки алкогольного тумана, дикая боль от предательства и внезапное, щемящее чувство безопасности, которое исходило от этого рыжего гиганта. Хару осторожно протер палец Мамору салфеткой. Его собственные руки, которые всего час назад ломали чужой нос, теперь действовали с невероятной нежностью. Легкий щелчок ланцета — и на коже выступила алая капля крови. Хару аккуратно собрал её пипеткой и перенес на тест-полоски. — Теперь ждем, — выдохнул Хару, откладывая инструменты. Он сел на пол прямо у ног Мамору, не сводя глаз с контрольных полосок, которые медленно начали пропитываться реагентом. Тишина в комнате стала невыносимой, давящей. Хару чувствовал, как его снова начинает потряхивать — на этот раз не от адреналина, а от страха за друга. Он положил свою ладонь на колено Мамору, словно пытаясь заземлить его, удержать в этом мире, пока решается их дальнейшая судьба. — Пятнадцать минут, — прошептал Хару, и его мятный взгляд на мгновение пересекся с красным взглядом Мамору. — Я здесь. Что бы там ни вылезло, я с тобой. Понял? Эти пятнадцать минут тянулись целую вечность. Хару не сводил глаз с пластиковых кассет, лежащих на столике, словно пытаясь силой взгляда заставить их остаться чистыми. Мамору же просто пил — методично, глоток за глотком, уставившись в стену. Тишину нарушало только звяканье льда и их тяжелое дыхание. Хару то и дело проверял время на телефоне, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Наконец, он выдохнул — так громко, что Мамору вздрогнул. — Чисто, — выдохнул Хару, и его плечи, до этого напряженные до предела, наконец опустились. — Мамору, везде по одной полоске. Ты чист. Мамору замер с бокалом у губ. Он медленно наклонился, разглядывая тесты. Отрицательно. Отрицательно. Отрицательно. Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога облегчения, смешанная с горькой усмешкой. — Хоть в чем-то мне сегодня повезло, — прохрипел он, откидываясь на спинку дивана и допивая виски одним глотком. — Значит, эта дрянь не успела меня отравить до конца. Физически, по крайней мере. Хару не стал убирать тесты сразу. Он просто сидел на полу, привалившись спиной к дивану, чувствуя, как его окончательно «отпускает». Дрожь в руках сменилась приятной тяжестью. Он взял свой бокал и щедро плеснул туда виски, не заботясь о дозировке. — За то, что ты легко отделался, — тихо сказал Хару, поднимая стакан. — За то, что ты оказался рядом, — отозвался Мамору, чокаясь с ним. Они продолжали пить, но теперь атмосфера в комнате изменилась. На смену острому, режущему отчаянию пришла глухая, вязкая меланхолия. Бутылка стремительно пустела. Алкоголь мягким одеялом окутывал сознание, притупляя боль в костяшках Хару и жжение в груди Мамору. — Знаешь, — Мамору заговорил после долгой паузы, его голос стал тягучим и нечетким. — Я ведь думал, что я самый счастливый парень на свете. А оказался просто декорацией в её паршивом кино. Если бы не ты со своим «бедокурством» и этими фотками... я бы, наверное, еще год жил в этом дерьме. Хару промолчал. Он смотрел в окно, где в свете уличных фонарей кружились пылинки. Его мятно-зеленые глаза подернулись хмельной дымкой. Ему хотелось сказать так много — о том, как он ненавидел каждый её взгляд в сторону Мамору, о том, как мечтал быть на её месте, но честно и до конца. Но вместо этого он просто подлил Мамору еще виски. — Ты заслуживаешь того, кто не будет играть роли, — наконец произнес Хару, и в полумраке его голос прозвучал как признание, которое Мамору, скорее всего, спишет на выпивку. Мамору лишь неопределенно хмыкнул, сползая по дивану чуть ниже, так что его плечо теперь касалось головы Хару. В этой тесной, пропитанной алкоголем и дымом комнате, они были двумя обломками одной катастрофы, которые пытались просто пережить эту ночь. Бутылка была пуста уже больше чем наполовину, и тяжелая, душная скорбь начала постепенно уступать место хмельному бесшабашному фатализму. Мамору, чьи движения стали плавными и слегка замедленными, вдруг тихо хмыкнул, рассматривая свой пустой бокал. — Слушай, Рыжий… — он толкнул Хару плечом. — А ведь тот удар… ну, в рожу этому футболисту. Это было эпично. Клянусь, я слышал, как его самомнение треснуло вместе с переносицей. Хару, сидевший на полу и вытянув свои бесконечные ноги через всю комнату, лениво оскалился. Пирсинг на его губе блеснул в полумраке. — Я просто не люблю, когда под ногами путаются мелкие объекты, — отозвался он низким, вибрирующим от выпивки голосом. — А этот еще и орал что-то про «бабу ударил». Видел бы он, как моя мать шприцы втыкает, когда пациенты капризничают, он бы понял, что пощечина Эмме — это был акт милосердия. Мамору вдруг прыснул, а потом и вовсе зашелся в хриплом смехе, откидывая голову назад. — Черт, Хару, ты со своим ростом и этими мятными глазами… Ты же реально выглядишь как персонаж из какого-то жуткого аниме. «Рыжий Демон Медпункта». Я вообще от тебя такого не ожидал... Ты же всегда такая тихая булочка, а тут — бам! И нет носа. — Заткнись, — беззлобно фыркнул Хару, тоже начиная улыбаться. — Зато я единственный в этом здании, кому не нужна стремянка, чтобы достать заначку матери с верхней полки. Они замолчали на мгновение, и это молчание уже не было таким тяжелым. Мамору, сползая с дивана поближе к Хару, неловко ткнулся лбом в его плечо. — А помнишь, в третьем классе? — Мамору икнул и улыбнулся. — Когда ты пытался доказать, что сможешь пролезть сквозь прутья забора в парке? Ты тогда еще не был такой шпалой в 198 сантиметров, но голова уже была… ну, твоя голова. — Я застрял там на три часа, Мамору, не напоминай, — Хару прикрыл глаза, чувствуя, как тепло от тела друга и алкоголь окончательно размывают границы реальности. — Ты тогда кормил меня чипсами через решетку, пока мы ждали слесаря. — Ага, — Мамору негромко рассмеялся. — Ты выглядел как очень злой и очень голодный оранжевый хомяк. Я тогда подумал: «Ну всё, это мой лучший друг, я за него в огонь и в воду». Кто ж знал, что спустя пятнадцать лет ты будешь проверять мою кровь на ВИЧ в своей гостиной. — Жизнь — странная сука, — философски заметил Хару, и его рука сама собой легла на плечо Мамору, притягивая его чуть ближе. — Но, по крайней мере, у нас всё еще есть виски. И чипсы, кажется, где-то были. — Ты — бедокур, Мамору, — пробормотал Хару, чувствуя, как друг уже почти засыпает на его плече. — Вечно во что-то влипаешь. Настоящий, грубый, пошлый бедокур. И как я тебя терплю? — Ты меня не терпишь, — Мамору наклонил голову, и его волосы коснулись плеча Хару. — Ты без меня пропадешь. Кто еще будет втягивать тебя в такие приключения? Хотя после того, как ты подкинул фотографии в воздух для пущего драматизма... кажется, теперь я должен тебя бояться. — Никто, — честно признал Хару, закрывая глаза. — Только ты такой псих, что заставляешь меня выходить из образа «булочки». В комнате стало совсем тихо. Алкоголь сделал свое дело — боль притупилась, уступив место сонной, уютной близости. Хару смотрел на спящего друга и понимал, что, несмотря на весь хаос этого дня, он бы повторил его снова. Просто чтобы в конце сидеть вот так, чувствуя вес Мамору на своем плече.